Нет, конечно, нет! Они бросили всё и столпились сейчас у монитора и спорят, рассматривая то, что так пугает её, Вику. «А вдруг я беременна? Стоит ли мне болтаться в полукилометре от кокона?» — ах, какая неприятная мысль… «Неприятная, да! Ты хочешь быть рядом с Коваленко… но — ребёнок! Ребёнком рисковать нельзя! Тебе не двадцать лет… да и травмы… помнишь травмы, Виктория? А
Вика встряхнула головой, отгоняя непрошенные страхи.
— Что ты сказал?
— Я говорю, седьмую точку пока трогать нельзя! — сквозь завывание и треск связи крикнул Роман. — Ближе мы уже нигде не подойдём! И здесь-то едва держимся…
Да… ближе уже никак. Валит с ног, затягивает в кокон… а иногда, по странной прихоти этой гигантской чёрной гадости, отбрасывает назад с такой силой, что тело человека… такое хрупкое тело…
…мгновенно превращается в изломанную окровавленную куклу. «Джефферсона пришлось выковыривать из скафандра… — услышала Вика в день прилёта негромкий голос одного из американцев. — Внутри БМП всё целёхонько, а его… его — всмятку…» И они все выпили стоя за первого председателя МЕНАКОМа… удивительно широко мыслящего, удивительно красивого и удивительно спокойного человека…
— Роман! Вы там осторожнее всё-таки, — сказала Вика, бессмысленно двигая мышкой. Смотреть на монитор не хотелось. Ей казалось, что её рассматривает под гигантским микроскопом какое-то неизмеримо большее, чем человек, существо… и брезгливо кривит рот… или клюв… или что у него там…
На мониторе сквозь сумасшедшие вихри, где-то на уровне второго этажа дома 21, скрытого сейчас под мглою кокона, всё более отчётливо проступали лица. Они отблескивали, как маски полированного чёрного дерева. Они то покрывались лохматой рябью, то выступали вперёд. Семь, семь уродливо искажённых, но спокойных лиц с закрытыми глазами… семь голов, проявившихся
— Странно… — сказал в наушниках Роман, — Are you seeing, Jeddy?.. Вика… а ты-то видишь? Слева, первое лицо…
Вика взглянула на экран. По бокам смятого неведомыми силами лица, похожего сейчас на кусок небрежно сдавленного пластилина, проступали эбонитово-чёрные блестящие косички с небольшими бантами. Изображение дёрнулось и рывком «наехало» на крайнее левое лицо. Оно расправилось. Кто-то сминал и восстанавливал невидимыми пальцами послушную маску.
Это девочка!
— Blondie!.. Она белокурая!.. Oh, my God… Да подвиньтесь же, не вижу из-за вас ни хрена!.. — загалдели в наушниках.
Странно, но никто не сомневался в этом. Маленькая девочка с постоянно меняющимся лицом, была
Вика почувствовала, как в животе у неё с болью провернулось что-то горячее. Так страшно ей не было даже в вертолёте…
— Коваленко, засранец, во что же мы все вляпались?! — прошептала Вика.
Больше всего ей хотелось сейчас обнять его, пыльного, пропахшего табаком и спиртом, не выспавшегося и злого… чтобы он обхватил её горячими сильным руками… ей хотелось спрятать лицо у него на груди…
«Существование кокона не опровергает пока ни одного известного нам физического закона!» — вспомнила она вчерашнюю пресс-конференцию. Коваленко говорил жёстко и напористо, иногда поворачиваясь к сидящим рядом Вике, Роману и всем другим, входящим в его интернациональную группу, известной теперь всему миру, как «MAD GANG». Фотоаппараты слепили их вспышками.
Тогда Вика не сомневалась в правоте Коваленко.
Теперь… теперь ей
Всё самое худшее случается в самый неподходящий момент — эту истину знает каждый. Илья вспомнил, как он ковылял по двору и в кармане его куртки запищал сотовый телефон. Судя по мелодии вызова, звонил старший из братьев… и Илья заторопился достать гладкий, заоваленный, на ощупь удивительно похожий на обмылок, «Samsung». И, конечно же! — выронил его. Сердобольный пенсионер из подъезда номер шесть соседнего дома помог Илье поднять развалившийся на две части сотик. Илья неловко вставил отскочившую часть с аккумуляторами, — что, — да-да, дети мои! — весьма неудобно делать
«Не к добру, — мрачно подумал Илья, — ох, не к добру! Самый разгар рабочего дня… не может брательник звонить по пустякам!»
И уже дома, только было Илья собрался умыться и включить чайник, сотик зашёлся «Тореадором» — мелодией, присвоенной Ильёй для позывных сестры Елены Фрайберг, урождённой Васильевой.
— Илюшенька, — прошептала Ленка в трубку, давясь слезами. — Мама умерла… слышишь?! Мама… у… у… умер…ла…
