В одной из папок оказались любовные письма со штемпелями Венесуэлы, Австралии, Италии. Их писал Лейле на протяжении более десяти лет некий Джаспер. Вспоминал о времени, проведенном ими в Панаме, на острове Роатан[112] и в Оахаке[113], как они плавали в море вместе с дельфинами, как однажды ночевали в лесу и повстречали там ягуара.
«Ты снишься мне каждую ночь», – признавался Джаспер в письме, которое Лейла даже не вскрыла.
За более чем двадцать лет у Лейлы накопилось множество писем от потенциальных клиентов, интересующихся отдыхом в дикой местности, а также от турагентств, которые слышали о «Йороне» и хотели протоптать туда дорожку. Как я поняла, вся эта корреспонденция так и осталась непрочитанной.
В восьмидесятые к Лейле обращалась женщина, пожелавшая снять отель для ежегодной конференции на тему ткацкого искусства майя. Какой-то ученый-археолог хотел привезти в Эсперансу группу студентов для изучения недавно обнаруженных там древних развалин. Лейла не ответила ни на одно из этих писем.
Разбирая этот злополучный ящик, я стала понимать, почему дела в отеле не налаживались так долго. Лейла была артистичной натурой, создавала красивые пространства, блюда, сады, водопады, мозаику, витражи. Но у нее совершенно не было деловой хватки.
Еще на дне ящика лежала совсем старая папка с письмами, конверты были вскрыты. Было очевидно, что на протяжении многих лет Лейла неоднократно доставала их и перечитывала. Письма касались утерянной ею дочери Шарлотты.
Первые два письма были немногословны и касались того, как Шарлотта развивается. «Она уже ходит и начала говорить. Любит собак. У нее явный талант к танцам».
Поначалу Хавьер писал Лейле по нескольку раз в год. Затем с перерывом в пару лет, после чего переписка прекратилась. В последнем письме лежало черно-белое фото с симпатичной супружеской парой лет тридцати, у которых было двое детей: мальчик лет десяти и девочка лет двенадцати. К фото прилагалась записка:
Может, Лейла и отсылала еще письма, но ответа из Испании так и не получила.
Последнее письмо датировалось февралем 1979 года.
Природа Эсперансы отличалась особой красотой, но при этом в городе существовала большая проблема с уборкой мусора. Пока не приехали иностранцы, никто в глаза не видел ни пластика, ни целлофана. А потом появились магазинчики, продающие содовую с апельсиновой отдушкой, пакетики с чипсами и конфетами. Для местных товары были в диковинку, вот они и покупали их для своих детей.
Я не раз была свидетелем, как добропорядочные путешественники, завидев мусор на обочинах дорог, старались принять хоть какие-то меры. Так в центре деревни могли появиться симпатичный контейнер и табличка с просьбой не разбрасывать где попало пластиковые бутылки, консервные банки и использованную упаковку. Под это доброе начинание сразу появлялся мэр и обращался к народу с торжественной речью. Народ кивал и улыбался, а путешественник уезжал довольный, что хоть чем-то помог деревне, да и планете в целом.
Проходила пара дней, потом неделя. Мусор накапливался, пересыпаясь через борта контейнера, и рядом вырастала гора отходов, за которой уже и таблички-то не было видно. Еще через месяц после торжественного открытия помойки она становилась бесполезной, и народ снова бросал мусор где попало.
Всем этим добрым людям, пытавшимся помочь Эсперансе, было невдомек, что для освобождения контейнера требовался мусоровоз. Но даже если б он и был, все это нужно куда-то увозить. Не сваливать же мусор возле дороги.
И тут в деревню приезжает Амалия. Фигурой она была весьма колоритной: высокая, с буйной гривой кудрявых волос, в развевающихся платьях, украшенных рюшами, бусинами и кусочками шелка. Создавалось впечатление, будто она нахватала всего подряд, порезала на лоскуты, а потом сшила заново по своей особой задумке. Такими же были и ее жакеты, скроенные из такого количества разноцветных лоскутов, что сама Долли Партон[114] обзавидовалась бы.
В деревне Амалию прозвали
Родилась она в небольшой деревне коммунистической части Германии. «Семья у нас была бедная, – рассказывала она мне. – Детьми мы подолгу играли в лесу, строили домики на деревьях. Еще мы с братом любили ставить пьесы и даже оперы. Обшивала меня мама, у нее же я и научилась этому ремеслу. Из остатков тканей я могу создать настоящий шедевр. Дай мне наволочку с лоскутами, и я сотворю королевский наряд».
В подростковом возрасте Амалия стала активистом по защите прав человека и свободе слова, а когда ей исполнилось двадцать, она угодила под арест.
