С того самого дня, как вскрылись все эти кражи, Элмер кардинально поменял свою жизнь. Никаких жареных курочек с рынка, никаких новых кроссовок, рюкзака или футболки с названием любимой команды. Если друзья звали его на ежегодную
Через год после признания, отвратившего от него Мирабель, произошло то, чего он больше всего боялся. На баскетбольную площадку, где частенько играла Мирабель, стал наведываться местный парень Герман, и однажды Элмер увидел, как он провожает девушку домой. Потом однажды на утренней мессе они оказались рядом на одной скамейке, и Герман так смотрел на нее… Элмер понимал, что это значит, но никто не мог любить Мирабель так сильно, как любил он сам. Впрочем, знаки внимания оказывала и сама Мирабель. Тогда в церкви она улыбнулась сопернику, и Элмеру словно вонзили нож в сердце. Ведь он знал: даже если Мирабель выберет другого, сам он никогда не сможет разлюбить ее.
Однажды вечером, войдя на кухню, Элмер поделился со мной своей горестью. Сказал, что не может молиться о какой-либо напасти для Германа, потому что Господу это будет неугодно. И все же он надеется, что этот парень совершит какой-нибудь недостойный поступок. Например, купит бутылку кетцальтеки[146] и напьется. Или влюбится в другую девушку. Хотя разве может хоть кто-то сравниться с Мирабель?
И вдруг произошло неожиданное событие. Мать Германа слегла с непонятной лихорадкой, которую не мог вылечить никакой доктор. Отчаявшись, поздно вечером Герман отправился в церковь, чтобы обратиться к Богу. «Если ты поможешь моей матери, – сказал Герман, – то всю оставшуюся жизнь я посвящу, чтобы служить Тебе».
Утром лихорадку как рукой сняло. Мать Германа села в постели и заявила: «Пойду-ка испеку тортильи». Помня о данном Богу обещании, Герман сказал матери, что собирается стать священником.
Но все это – дела давно минувших дней. Сейчас Элмеру уже исполнилось двадцать два, а Мирабель – двадцать один. Герман давно принял сан священника, а Мирабель так и не простила Элмера, до сих пор отказываясь общаться с ним, не считая мелких просьб – принести на кухню полный газовый баллон, купить для Кузми сухой корм и прочее. Кражи, совершенные ради того, чтобы жениться на Мирабель, превратили ее сердце в камень, и ничто на свете не могло разубедить ее.
Но Элмер не сдавался, продолжал копить деньги. И вот наконец у него появилась достаточная сумма, чтобы купить небольшой участок у своего дяди. Поскольку Герман больше не соперничал с ним за сердце Мирабель, Элмер решил, что настало время закрепить свою любовь делом. Первый человек, с кем он поделился, была именно я, а не его родители.
Итак, дядя Элмера был готов переписать на него землю. И сразу же, как свидетельство о собственности окажется у него на руках, Элмер пойдет к Мирабель и сделает ей предложение.
Он все хорошенько обдумал. Можно сказать, на это ушло много лет. И наконец появилось нечто обстоятельное, что можно было бросить к ногам любимой: обещание дома, надежного будущего для нее и детей, которых, если Бог даст, у них будет двое.
– Мама хлопочет у вас на кухне, это не такая тяжелая работа, – сказал он. – А вот отец уже стар, ему пора на отдых. Моя мечта такая: чтобы мы с Мирабель смогли позаботиться и о моих родителях, и о ее отце.
– Думаю, ты станешь прекрасным мужем для Мирабель, – подбодрила я. – Но последнее слово за ней.
– Я поговорю с ней прямо сегодня, – сказал Элмер. – И мы обязательно будем вместе.
Она отказала ему. Мне об этом никто не говорил, но все было ясно по лицу Элмера, когда на следующее утро он пришел на работу. День его всегда начинался с обычной рутины: нужно было спустить вниз тяжеленную бутыль с питьевой водой. Обычно для Элмера это не составляло труда, но в тот день он словно взгромоздил на спину огромный камень. Или крест.
Через час пришла Мирабель: сначала занялась стиркой, потом перестелила постельное белье в «Комнате кетцаля», сложила на кровати полотенце в форме лебедя, оставила в ванной два куска мыла с запахом кардамона, пополнила запас свечей. Она была прекрасна, как всегда, и, глядя на нее, никто не мог бы предположить, что еще совсем недавно она разбила сердце несчастного юноши.
Если Мария и знала об этом, то виду не подавала – к обеду приготовила жаркое из свежевыловленной тилапии и крабов, а к ужину на десерт – апельсиновое суфле, разложенное на выскобленных апельсиновых же кожурках.
