— Ты уверен, что больше не станешь говорить с Повелителем? Я бы не зарекался на твоем месте. И не хочешь ли ты сам сохранить свой Свет лишь для себя? Я слышал, что Свет, которого так не хватает Повелителю, — тут Эвег откровенно усмехнулся: он не верил, что Маирон чего-то ищет, считая слова Волка очередной уловкой и его способом забавляться, — что Свет всегда действенен, обращен к другим. Не знаю, так ли это. Валар сидели в Амане в лучах Света, а весь мир тонул во Мраке, но их зовут Светлыми… Не таков ли и ты? Ты не дашь свой Свет Повелителю потому, что он не достоин твоего Света, а мне казалось, что солнце равно должно светить всем, и достойным, и нет. Так что подумай еще раз, эльф. Я, ради Повелителя, буду добр к тебе: я не прикажу нанести Кириону те же раны, что у тебя, как распорядился Маирон, но я исцелю тебя.
Кто мог знать, что в действительности Эвег не наносил ран не ради Повелителя, а ради… того, кого не видел уже столетия. Про себя же умаиа надеялся, что и над его словами эльф задумается. Если он так Светел, как полагал Маирон.
Лагортал, а затем и Кирион, всё лучше понимали: перед ними отнюдь не человек. И он может даже не подчиниться Саурону в чём-то.
— Ты говоришь не о том. Хочу, не хочу, считаю достойным, не считаю… Это просто немыслимо. Невозможно, — и если бы Лагортал согласился теперь, после того, что осознал, он утратил бы то, чего так жаждет Саурон. — Но ты не понимаешь этого, Тёмный.
Отнюдь не по незнанию: аину не просто знал о Свете, он некогда жил в нём; и отрёкся от него, и стал безумным. Потому объяснять было бессмысленно…
Смысла притворяться человеком больше не было, и Эвег мысленно позвал орков. Те вошли почти мгновенно, ведь они были в коридоре, и одним из них был Больдог. Двое орков подошли к Кириону, двое к Лагорталу.
— Сам ляжешь или к тебе применить силу? — поинтересовался Эвег.
После угрозы применить силу эльф тем более не хотел покоряться. Лагортал долго сдерживал себя, беседуя с врагом, теперь нолдо знал, что ни ему, ни его товарищам пощады не будет, зато мог сделать то, что и подобало воину: ударить.
Эвег молча кивнул оркам. Те были готовы скрутить пленников. По два орка на эльфа оказалось маловато, но Больдог всегда был готов применить Волю. И Лагортала, ударившего одного из орков головой о каменную стену, так, что тот затих, немедленно настигла сильнейшая боль, и эльф застыл, беззвучно хватая ртом воздух, а затем скрючился на полу. Растянуть на кровати скрученного болью проблемы не составило — орки привязывали нолдо с бранью и ударами, впиваясь когтями.
В конце концов, после короткой борьбы, Кирион лежал на одной кровати, на животе, с заломленными руками, стянутыми веревкой, в неудобном и болезненном положении (это была инициатива Больдога); на другой кровати лежал Лагортал, привязанный за руки и ноги к резным ножкам.
Глаза Кириона расширились, он пытался дёрнуться, но в таком положении не мог. А нолдо с удивлением осознал, что сейчас стал свободнее, чем чуть раньше. До того он не был связан верёвками, но скован условиями, своим согласием; теперь же он мог сопротивляться так, как будет в его силах.
— Кто жил раньше в этой комнате, не знаешь? — усмехнулся Эвег, садясь рядом с Лагорталом. — Уж не сын ли Артаресто с его наставником? Повелитель отвел тебе лучшие комнаты, а ты так неблагодарен.
И началось лечение. Эвег был почти бережным, не торопился и делал свою работу на славу. Это тело должно быть готово к пыткам чем раньше, тем лучше.
Пока Эвег работал, он думал о словах нолдо:
— Я и правда не понимаю тебя, эльф, — неторопливо говорил целитель, временами, когда нужно было сосредоточиться, делая паузы. — С тобой обращались, как с принцем, все твои желания, даже не высказанные, учитывались. Я не помню, чтобы хоть одному пленнику досталось такое отношение. Ради тебя одного не трогали никого: ни Верных Финдарато, знающих все о Нарготронде, ни Линаэвэн, что давно ведет переговоры со всеми соседями для Финдарато. Сколько всего хранится в ее прекрасной головке? Но ради тебя Повелитель отложил нужды войны, поставил нужды своей души во главу угла. Думаешь, Владыка Севера это оценит? Нет, уверяю тебя. Маирон рискует. Но ты не ценишь. И я не понимаю этого. Линаэвэн допросят как следует, Наместник Владыки должен знать о землях вокруг себя и о планах врагов. Из Линаэвэн вытянут все, что она знает, если будет нужно, в её теле переломают каждую косточку, а я все сращу обратно. Но если дева каким-то чудом будет молчать, ее отправят в Ангамандо, где валараукар своими бичами вытянут из нее нужные ответы. Она не Маитимо — рано или поздно она заговорит. И произойдет это потому, что однажды отказался говорить ты. И отметь при том — не о тайнах, не о запретном.
Каждое слово впивалось в Лагортала, как иголка, и он бледнел и сжимал зубы. Пока нолдо мог отодвинуть их, сказать себе «это только слова»… но понимал, что скоро они станут реальностью. И все же Тёмному он не ответил.
Эвег знал, что Кирион уже не чувствует онемевших рук, он ощущал это своим чутким восприятием целителя.
