— Больдога в самом деле поддерживали… Но разве то, что сказал Больдог о пострадавших орках, — как ей хотелось сказать «ложь», но эллет сдержала себя, — было сказано не как главный довод против моих слов? И меня успокаивали, когда я стала просить перед Больдогом и Фуинором… а пока говорила о своей боли без просьб и возмущалась, было иначе. Ты сразу мне сочувствовал, хотя и был уверен, что я не права, а… в том, чтобы доказывать пострадавшему, что с ним поступили правильно, сочувствия нет. Твой же Повелитель… Если ты говоришь, что он добр, то он часто оказывает помощь тому, от кого не получает никакой пользы, ничего не добивается этим?
Март смотрел на Линаэвэн с изумлением:
— Больдогу было больно вспоминать! И ты называешь это главным доходом против тебя?! — что же за эгоистичное и бессердечное создание стояло перед ним под обликом прекрасной девы! — Ты набрасывалась и обвиняла, и была не права, но братья, увидев, что тебе тяжело, оставили гордость и праведный гнев и постарались быть с тобой добрыми, проявили милосердие. Но, оказывается, ты не испытала никакой благодарности и затаила в себе лишь злобу на них!
Рыцари Твердыни рассказывали множество прекрасных легенд, как горько вино в серебряных чашах, полных полынной скорби. В этих легендах говорилось об Учителе, что жертвовал собой ради своего народа, о Рыцарях Твердыни, что умирали и страдали, но прикрывали своих, о любви и нежности, что соединила всех в Твердыне. Но… что было рассказывать об этом Линаэвэн?
— Ты даже не знаешь, о чем говоришь, — с горечью произнес Март. О чем дальше спорить с Линаэвэн? О каком добре можно говорить с тем, кто не знает благодарности и мерилом всего ставит свои желания?
Все были слишком заняты, но Линаэвэн и Март всё же могли порой перекинуться словами. Беоринг попробовал зайти с другой стороны.
— Ты признаешь, что люди Тьмы могут быть добрыми, ты видела Фуинора и Повелителя, и они тоже были добры и заботливы. Но скажи, ты сама, в чем проявляется твоя доброта? Ты отказалась защищать своих. Да, ты говоришь, что боишься проговориться, но твой страх может оправдается, а может и нет, а вот твоих друзей точно будут допрашивать, если уже этого не делают.
Линаэвэн услышала эти слова Марта по-своему… и они вторили тому, о чём она и сама думала:
«Но в тебе самой доброты нет. Ты отказалась защищать своих. Да, ты говоришь, что боишься проговориться, но твой страх, может оправдается, а может и нет, а вот твоих друзей точно будут допрашивать, если уже этого не делают. Когда ты здесь живёшь в уюте и довольстве».
— Мне было куда проще проявлять доброту, когда я была свободной; здесь же… когда я просила за своих товарищей, это оказалось напрасно; когда пыталась спасти кого-либо, согласившись на пари, то причинила зло. Защита же согласием идти в гости… — дева вздохнула. — Если твоему Повелителю важно узнать то, что мы знаем, он не откажется от своих намерений… О том, что моих товарищей могут допрашивать, когда я остаюсь здесь, я и сама не могу забыть; как и о том, что, так или иначе, пошла к ванне и ужину, зная, что остальных бросят в подземелье… Скажи, видел ли ты, чтобы умайар или орки признавали свою вину или просили прощения?
Ее слова барабанили по холодному панцирю отчуждения Марта.
— Мэлько был в плену, но и там не терял милосердия и заботился о других, забыв полностью о себе; молил Валар на коленях, чтобы они пощадили его народ! А ты ради своих ничего не желаешь делать, но говоришь, что жестоки именно мы, Темные! Ты просила за своих товарищей, но это оказалось тщетно — когда это было? О чем ты говоришь? Я первый раз слышу, что ты о ком-то просила, когда же это случилось? То, что ты заключила пари, уж не вина ли это твоей гордыни? Не была ли ты уверена, что Повелитель не способен творить, как и все мы, Темные? И тогда ты спорила не ради помощи пленникам, ты спорила, потому что считала Гортхаура хуже себя.
Как же прав был Больдог! Когда Линаэвэн предложили извиниться, или обещали наказать ее родича, она и бровью не подвела, но позже стала во всем винить Повелителя и Больдога. Теперь она не желает вытащить из тюрьмы своих, но вновь винить во всем Темных.
— Увы, Линаэвэн, я боюсь мы не сможем с тобой говорить о добре. Для нас добро очень разное. Ты спрашиваешь меня, где мои братья по Твердыне проявляли бы добро и милосердие, но ты… не умеешь проявлять добро и милосердие сама, и не умеешь ценить то, что тебе дается. А того, кто вечно требует, и при том ему вечно мало… не насытить.
