Капитан кивнул, отступил в сторону и махнул рукой. Когда дело касалось вышибания дверей в наполненные вооруженными людьми помещения, иллюзий относительно способностей друг друга он не питал. Здесь греку не было равных, что тот немедленно и продемонстрировал в своей обычной яростной и смертоносной манере.
Поворот дверной ручки, мощный пинок правой ногой – и на пороге возникла массивная фигура Андреа. Стремительно отлетевшая в сторону дверь еще даже не успела описать дугу до конца, а помещение уже огласил размерный треск «шмайссера» здоровяка. Мэллори глянул сквозь клубы порохового дыма из-за плеча товарища и увидел двух немецких солдат, к несчастью для себя проявивших молниеносную реакцию и теперь медленно оседающих на пол. С автоматом наперевес командир вслед за Андреа ворвался внутрь.
Впрочем, пускать в ход «шмайссеры» больше не пришлось. У других солдат оружия в руках не оказалось, в то время как донельзя потрясенные Нойфельд и Дрошный, пускай даже и на мгновение, не были способны к какому-либо движению вообще и уж тем более к попытке оказать самоубийственное сопротивление.
– Вы только что спасли себе жизнь, – сообщил Мэллори Нойфельду, затем повернулся к Марии и кивком указал ей на дверь. Когда девушка вывела брата наружу, он снова обратился к Нойфельду и Дрошному: – Оружие!
Гауптман как будто вновь обрел дар речи, хотя губы его и шевелились словно деревянные:
– Какого черта…
Однако Мэллори отнюдь не был расположен к беседе и двинул автоматом:
– Оружие!
Словно загипнотизированные, Нойфельд и Дрошный достали пистолеты и бросили их на пол.
– Ключи. – Немецкий офицер и четник непонимающе воззрились на Мэллори. – Ключи! – повторил тот. – Живее! Иначе они не понадобятся!
На пару секунд в комнате воцарилась гробовая тишина, затем гауптман поерзал, повернулся к Дрошному и кивнул. Четник нахмурился, насколько только это было возможно для человека с застывшим от растерянности, удивления и одновременно убийственной ярости лицом, сунул руку в карман и извлек ключи. Миллер взял их, молча отпер дверь камеры и затем взмахом «шмайссера» велел Нойфельду, Дрошному, Баеру и остальным солдатам войти внутрь. Те подчинились, и капрал запер пленных и сунул ключ в карман. Помещение вновь огласил треск автомата – то Андреа выпустил очередь в радиопередатчик, после чего о его восстановлении не стоило даже помышлять. Пять секунд спустя все уже находились снаружи, и Мэллори, покинувший блокгауз последним, запер дверь и зашвырнул ключ подальше в сугроб.
Вдруг он заметил несколько пони, привязанных возле строения. Семь. В точности сколько им и требовалось. Капитан подбежал к амбразуре возле окошка камеры и прокричал в нее:
– Наши пони привязаны в лесу метрах в двухстах выше по склону, не забудьте!
Затем вернулся к остальным и приказал седлать лошадок. Рейнольдс изумленно вытаращился на командира:
– Сэр, вы помните о них даже в такую минуту?
– Я не забыл бы о них при любых обстоятельствах.
Мэллори взглянул на Петара, как раз неуклюже усевшегося верхом, и велел Марии:
– Скажи ему, чтобы снял очки.
Девушка удивленно посмотрела на него, но затем понимающе кивнула и заговорила с братом, который хоть и не сразу, но все-таки подчинился и сунул темные очки за пазуху. Изумлению Рейнольдса, казалось, конца было не видать, и он снова обратился за разъяснениями к командиру:
– Не понимаю, сэр.
Мэллори развернул своего пони и бросил в ответ:
– А тебе и не обязательно.
– Прошу прощения, сэр.
– Дружище, уже одиннадцать часов, и у нас едва-едва остается время на выполнение задания, – утомленно начал капитан.
Рейнольдсу обращение командира пришлось весьма по душе, хотя он и постарался этого не показать.
– Да мне не очень-то и хотелось знать, сэр.
– Ты же сам спросил. Нам придется двигаться быстро, насколько только можно будет гнать пони. Слепой препятствий не видит, не может следить за равновесием на сложном рельефе, не может заранее сгруппироваться в случае внезапного падения, не может, в конце концов, наклониться перед поворотом лошади. Другими словами, при быстром спуске слепой может упасть раз в сто чаще нас. С него достаточно и вечного мрака, и риск падения в очках – это уже слишком. Осколки могут выколоть ему и без того слепые глаза и привести к мучениям.
– Об этом я не подумал… Прошу прощения, сэр.
– Хватит извиняться, дружище. Настала моя очередь извиняться. Последи за слепцом, хорошо?
Полковник Лазло осматривал в бинокль залитый лунным светом скалистый спуск к Неретвинскому мосту. На тянущемся от южного берега реки до соснового леса лугу, равно как и на краю самого леса, насколько мог удостовериться полковник, какого-либо движения, да и вообще признаков жизни, не наблюдалось совершенно, что не могло не вселять тревогу. Лазло погрузился в размышления о зловещем смысле подобного неестественного покоя, и тут на плечо ему легла чья-то рука. Он повернулся и узнал фигуру майора Стефана, командующего обороной Западного прохода.
– Ну здравствуй, здравствуй. Генерал предупредил меня о твоем появлении. Ты с батальоном?
