На палубе «Улисса» образовалось уже свыше трехсот тонн льда, и количество его увеличивалось с каждой минутой. Толстым слоем лежал он на главной палубе, на баке, на орудийных площадках и мостиках; длинными причудливыми сосульками свисал с комингсов, башен и поручней, утраивал толщину каждого троса, штага и фала и превращал стройные мачты в безобразные, фантастического вида деревья. Он был опасен еще и тем, что превращал палубу в каток. С этой проблемой проще справиться на торговом судне, где топливом служит уголь и где под рукой сколько угодно шлака и золы. На современных же военных кораблях, где в качестве топлива применяют мазут, все гораздо сложнее. На «Улиссе» палубу посыпали песком с солью и уповали на Бога.
Но главная опасность заключалась в тяжести льда. Всякий корабль, если выразиться технически, может быть валким или остойчивым. У остойчивого корабля центр тяжести расположен низко, он подвержен качке, зато легко возвращается в первоначальное положение. Если центр тяжести расположен высоко, то говорят, что корабль валкий. Такое судно неустойчиво и ненадежно, его трудно накренить, но зато столь же трудно выпрямить. Если на палубе валкого судна образуются сотни тонн льда, то центр тяжести перемещается на опасную высоту. Последствия могут быть роковыми…
Сильно доставалось эскортным авианосцам и эсминцам, в особенности «Портпатрику». И без того крайне неостойчивые из-за высоко расположенной и тяжелой взлетной палубы, авианосцы представляли собой огромные площадки, на которых скапливался снег и образовывался лед. Поначалу взлетные палубы содержались в относительном порядке: специальные команды беспрестанно сметали снег метлами, посыпали палубу солью и обдавали горячим паром из шлангов. Но погода ухудшилась настолько, что послать человека на раскачивающуюся во все стороны, предательски скользкую палубу означало бы отправить его на тот свет. На «Реслере» и «Блу Рейнджере» имелись модифицированные отопительные системы под взлетными палубами (в отличие от английских судов, на этих кораблях из Миссисипи взлетные палубы были покрыты деревянными досками). Однако в столь суровых условиях эти системы отопления оказались совершенно неэффективными.
Эсминцам доставалось еще больше. Им приходилось мириться не только со льдом, образовавшимся из спрессованного снега, но и со льдом, нараставшим на палубе по мере того, как через равные промежутки времени на корабль обрушивались все новые и новые массы воды. Брызги от волн, ударявшихся о форштевень, замерзали, не успев упасть на палубу. В некоторых местах толщина льда достигала тридцати сантиметров. Под огромной его тяжестью скорлупки эти с каждым разом все глубже зарывались носом в пучину и каждый раз все труднее вырывались из ее объятий. Командирам эсминцев, как и командирам авианосцев, оставалось лишь наблюдать с мостика за происходившим да уповать на милость Провидения.
Прошло долгих два часа. За это время термометр опустился до восемнадцати градусов ниже нуля и нерешительно застыл на этой отметке. Вдогонку сломя голову бросился барограф. Но странное дело, снега по-прежнему не было. Свинцовые тучи на северо-западе находились все еще в отдалении. Южная и восточная части неба были совершенно чисты. Эскадра представляла собой фантастическое зрелище: игрушечные, похожие на леденцы кораблики, ослепительно-белые, сверкающие в бледных лучах зимнего солнца, отчаянно раскачивались из стороны в сторону, то и дело проваливаясь в ложбинах меж становящихся все круче и выше зеленовато-серых валов студеного Норвежского моря. Суда упорно двигались к далекому горизонту, залитому зловещим багрянцем, – горизонту, за которым лежал иной мир. Это была невероятная, редкостная картина.
Но контр-адмирал Тиндалл не находил в ней ничего прекрасного. Человек, имевший обыкновение говорить, что ему чужда всякая тревога, был серьезно обеспокоен. Он стал резок с теми, кто находился на мостике, – резок до грубости. Никто не узнавал в нем старого Фермера Джайлза, каким его знали еще месяца два назад; от былого добродушия не осталось и следа. Он беспрестанно окидывал взглядом корабли эскадры, все время ерзая на стуле. Наконец слез с него и, открыв дверь в рубку командира, вошел.
Свет был выключен, и Вэллери находился в полутьме. Накрывшись двумя одеялами, командир лежал на кушетке с мертвенно-бледным лицом. В правой руке Вэллери сжимал скомканный платок, покрытый пятнами крови; он даже не попытался спрятать его. Прежде чем адмирал успел помешать ему, каперанг через силу опустил ноги на пол и пододвинул стул. Пожурив больного, Тиндалл с благодарностью сел.
– Обещанные вами цветочки, Дик, скоро превратятся в ягодки. И какого дьявола напросился я командовать эскадрой?
– Вам не позавидуешь, сэр, – сочувственно улыбнулся Вэллери. – Что намерены предпринять?
– А что бы вы предприняли на моем месте? – невесело проронил Тиндалл.
Вэллери засмеялся. На мгновение лицо его преобразилось, став почти мальчишеским, но затем смех прервался, сменившись приступом сухого, резкого кашля. По платку расплылось новое пятно.
