Но как ни странно, моряки не ожесточились, не выражали негодования, что, вероятно, объяснялось полным принятием происходящего. Брукс видел это оцепенение чувства, эту противоестественную эмоциональную пассивность и терялся в догадках. Возможно, это был крайний упадок, самая низшая точка, достигнув которой больной ум больного человека совершенно перестает функционировать, окончательное торможение всяких жизненных процессов, как животных, так и человеческих. Возможно, то был последний предел апатии. Старый доктор понимал: все это объяснимо, более того, неизбежно… И все-таки какая-то интуиция, какое-то внутреннее чувство исподволь твердили ему: здесь что-то не то, что-то не так, однако разум Брукса был слишком утомлен, чтобы понять, в чем же дело.
Что бы это ни было, апатией это не являлось. В тот вечер на какое-то мгновение экипаж корабля охватила волна раскаленного добела гнева. И гнева справедливого – это признавал даже сам командир корабля, но руки у него были связаны.
Началось все довольно просто. Во время очередного вечернего осмотра оказалось, что на нижнем рее не горят боевые огни – по-видимому, обледенели.
Ослепительно-белый из-за толстого слоя льда и снега, покрывавшего его, нижний рей находился на головокружительной восемнадцатиметровой высоте над палубой, в двадцати четырех метрах выше ватерлинии. Лампы боевых огней висели под ноками реев; чтобы там работать, следовало или сесть верхом на рей – положение крайне неудобное для работы, поскольку поверху рея по всей его длине привинчена толстая стальная антенна радиопередатчика, – или же забраться в беседку, подвесив ее к рею. Сама по себе работа эта была не из легких, а в тот вечер выполнить ее требовалось в самый сжатый срок, поскольку ремонтные работы мешали поддерживать связь по радио: пришлось извлечь рассчитанные на три тысячи вольт стальные предохранители, разрывавшие цепь, и оставить их у вахтенного офицера до окончания работы. Сложную, тонкую эту операцию необходимо было осуществить на морозе да еще на скользком, гладком, как стекло, рее, причем в то время, как мачта «Улисса» описывала дугу в тридцать градусов. Работа предстояла не просто трудная, а чрезвычайно опасная.
Маршалл, минный офицер, не решился послать на рей вахтенного матроса, довольно пожилого и грузного резервиста, давно забывшего, как лазать по мачтам. Маршалл вызвал добровольцев. По воле случая выбор его пал на Ральстона.
На все ушло полчаса: двадцать минут – на то, чтобы забраться на мачту, подползти к ноку рея, приладить беседку и привязать страховочный трос, и десять минут – на ремонт. Задолго до того, как Ральстон закончил работу, на палубу высыпало сотни две усталых моряков. Лишив себя сна и ужина, ежась от пронизывающего ветра, они с восхищением наблюдали за смельчаком.
Ральстон раскачивался по огромной дуге на фоне темнеющего неба. Ветер срывал с него канадку и капюшон. Дважды беседку наклоняло ветром так, что тело его оказывалось в одной плоскости с реем, и, чтобы не упасть, моряку приходилось обеими руками хвататься за рей. Во второй раз юноша, по-видимому, ударился лицом об антенну, так как на несколько секунд наклонил голову вперед, словно был чем-то озадачен. Именно тогда и потерялись его рукавицы: когда смельчак был занят особо ответственной операцией, он положил их на колени, откуда они и соскользнули.
Несколько минут спустя, когда Вэллери и Тэрнер, стоявшие возле катера, рассматривали полученные им в Скапа-Флоу повреждения, из кормового помещения торопливо вышел низкорослый коренастый человек и бросился к полубаку. Увидев командира и старпома, он вытянулся по швам. Они узнали в нем Гастингса, начальника корабельной полиции.
– В чем дело, Гастингс? – резко спросил Вэллери.
Он всегда с трудом скрывал неприязнь к этому полицейскому, который раздражал его своей жестокостью и беспричинной суровостью.
– На мостике беспорядки, сэр, – выпалил одним духом Гастингс. Вэллери готов был поклясться, что в его глазах сверкнуло злорадство. – Что именно произошло, не знаю. По телефону ничего не слышно, только свист ветра. Вам, пожалуй, следует пойти туда, сэр.
На мостике находились трое. Итертон, артиллерийский офицер, с озабоченным и несчастным видом все еще сжимал в руке телефонную трубку. Ральстон стоял бледный, опустив руки с изуродованными, разодранными до мяса ладонями. Обмороженный подбородок его был мертвенно-бел, на лбу застыли подтеки крови. В углу лежал и стонал младший лейтенант Карслейк. Видны были лишь белки его глаз. Он бессмысленно ощупывал разбитые губы, разинув рот. В верхних, торчащих вперед зубах зияла брешь.
– Боже мой! – воскликнул Вэллери. – Боже милостивый!
Он застыл на месте, все еще держась за ручку двери, и пытался понять, что же произошло. Лязгнув челюстями, командир повернулся к артиллерийскому офицеру.
– Черт подери, что тут произошло, Итертон? – произнес он строго. – Что все это значит? Снова Карслейк…
– Его ударил Ральстон, сэр, – прервал его Итертон.
– Не будь дураком, канонир! – проворчал Тэрнер.
