который выстроил Петр I” 60 и т.д. Обладая определенным литературным даром, она ни разу не изменила протокольному стилю при упоминании о предшественнике-реформаторе, не назвала его Великим. Кое-что проясняют записки одного из сподвижников императрицы графа Ф.Г.Головкина, представителя старинной русской фамилии, камергера Екатерины II: “Она увидала, что порядок вещей, противоположный тому, который был установлен Петром I, являлся единственным лекарством против развивавшихся болезней, порожденных его преобразованиями” 61. По мнению Головкина, Екатерина собиралась “снова обнародить народ”. П.И.Бартенев, публикуя в 1907 году в “Русском архиве” работу “Екатерина Великая про своих царственных предшественников и современных ей государей”, предварял ее, в частности, следующими строками: “Далее обращается она к любимой своей мысли о доблестях допетровской России и выставляет св. Александра Невского, который был героем ее воображения, как писала она Гримму, и которого именем назвала она первого своего внука” 62. Эта же мысль находит подтверждение и у современного историка: “Пристальное внимание Екатерины к первому императору породило у нее критическое отношение, усиливавшееся с годами. Хотя это критическое отношение императрица могла бы почерпнуть уже у своего излюбленного Монтескье, считавшего Петра Великого тираном, большая часть наблюдений были ее собственные, основанные на постоянном обдумывании роли преобразователя, в особенности после того, как она заняла его трон и непосредственно столкнулась со многими его делами и проблемами” 63. Но Екатерина II, сторонница рационализма, в новом веке получившего дальнейшее развитие в трудах французских просветителей, не хотела лишаться преимуществ власти, доставшихся ей от Петра, полагая, что сможет воспользоваться ими в более гуманных целях. В итоге она лишь несколько модифицировала государственный строй, создав условия для развития дворянского сословия, но ни одного принципиального противоречия послепетровской России не решила.
27
Обычно для иллюстрации “антипетровских” настроений в екатерининское время приводятся записки князя М.М.Щербатова, стоявшего якобы в оппозиции к правительству. Действительно, у Щербатова есть строки критикующие Петра, о чем говорит название самой известной его работы, и все же князь вовсе не был противником самодержца-реформатора: "...возможно ли было льстить себя, яко некоторые ныне мудрствуют, чтоб Россия хотя не толь скоро, однако бы не весьма поздно и не претерпев ущерба, естли бы Петр Великий и не употребил самовластия, могла достигнуть - не токмо до такого состояния, в каком ныне ее зрим, но и в вящшее добротою?”64. К тому же Щербатову принадлежит мысль, которую до сих пор многие исследователи считают чисто пушкинской и которую поэт использовал, по определенной причине, о чем еще будет сказано, в записке “О народном воспитании”: “...Прежде всего почитаю за долг изъяснить, что хотя я и осмеливаюсь представить мои мнения для отмены вышеозначенных законов, но делаю это не потому, чтобы сердце мое недовольно было проникнуто благодеяниями Императора Петра Великого, который соизволил учредить эти законы. Обстоятельства времени и разные случаи принудили его сделать для нашего же благополучия такие положения, которые ныне, при благополучной державе нашей Всемилостивейшей Государыни, от изменения нравов, не только не полезны, но скорее могут быть вредны” 65. Речь шла о чинах, введенных Петром. Очевидно, как закон о престолонаследии лишал Россию устойчивой династической власти, так и Табель о рангах не позволял сформироваться в стране правящему сословию. Личное дворянство было первым шагом на этом пути, но оно не создавало традиций и внутрисословных связей. Не случайно в екатерининское время многие новые дворяне принялись сочинять родословные, что вызвало критику идеолога крайнего рационализма А.Н.Радищева в книге “Путешествие из Петербурга в Москву”. Широко известны строки из его “Письма к другу, жительствующему в Тобольске...”: “...Мог бы Петр славнее быть, возносяся сам и вознося отечество свое, утверждая
28
вольность частную” 66. Значительно реже цитируется вывод: “Итак, вопреки женевскому гражданину 67, познаем в Петре мужа необыкновенного, название великого заслужившего правильно (...) дал первый стремление столь обширной громаде, которая яко первенственное вещество была без действия... истребил последние признаки дикой вольности своего отечества”68.
