имеет широкое хождение в пушкиноведении. Зачастую оно носит условный характер, обозначая способность поэта к более художественному, чем научному восприятию мира. Временами это конкретизируется, как, например, в заглавиях работ Мейлаха “Художественное мышление Пушкина как творческий процесс” 44 и Эйдельмана “История и современность в художественном сознании поэта”, или, наоборот, отступает на задний план, как у Томашевского: “Одной из основных черт пушкинского реализма является историзм его творческого мышления” 45. Иногда исследователи соглашаются с тем, что творческое сознание предполагает разные подходы: “Историческое направление” как характернейшая черта “духа XIX века” не только порождало в творческом сознании Пушкина замыслы новых художественно-исторических произведений, но и выводило его писательскую деятельность за пределы одной лишь художественной литературы”46. Однако, очевидно, что во всех случаях данный подход служит разделению художественной и как бы научной деятельности поэта. Вместе с тем, между художественным, творческим и научным мышлением существует определенная разница. Заключается она в том, что понятие творчества описывает не столько принадлежность к определенной сфере человеческой деятельности, сколько подчеркивает новизну и гармонию происходящего явления. Творческим может быть и научное и художественное мышление: первое - в части новизны, второе - в части гармонии. Но само по себе творческое, неразделенное сознание явление крайне редкое. Его отличают многообразное восприятие и вера в определенный миропорядок, который основан на нравственном законе и имеет непосредственное отношение к тайне сотворения мира, к духовным источникам, свидетельствующим об этом важном событии в истории человечества. Творческое сознание не религиозно в строго ортодоксальном смысле, но является сотрудником живой веры и пророческого дара. Оно в полной мере соответствует характеру пушкинского историзма.
Завершая главу, посвященную методологическим проблемам
20
изучения “Истории Петра”, можно сделать следующие выводы. Главная причина, затрудняющая понимание пушкинского труда, заключается в предъявлении к нему требований, не свойственных тогдашнему состоянию исторической науки. Перед Пушкиным не стояла задача критического анализа исторических источников, поэтому вопрос о& “исторической осведомленности” поэта не может играть существенной роли в определении творческой судьбы “Истории Петра”. То же самое касается и тезиса об отсутствии у Пушкина определенного взгляда на Петра. Характер пушкинской работы не предполагал четкости научных формулировок, что позволяло бы говорить об однозначном отношении поэта к реформатору. У Пушкина было “верное понимание” истории, которое основывалось на критерии нравственной оценки и достоверном, то есть соответствующем истине 47, освещении событий прошлого. Безусловно, поэт не сразу пришел к такому пониманию истории, и следует внимательно проследить весь его творческий путь , чтобы понять, когда это произошло.
20
Глава 2
Мировоззренческий уровень изучения “Истории Петра”.
Сложность восприятия “Истории Петра” связана не только с проблемой пушкинского историзма. Она заключена и в самом предмете исследования. Образ Петра давно уже перестал играть в нашей культуре роль исторической личности и превратился в символ определенного отношения к жизни. Реформы Петра изменили не только государственный, но и духовный облик России. Православная культура, исповедующая высокие идеалы любви и терпения, была постепенно вытеснена культом человека, сумевшего удивить мир явлением своих военных и политических побед. Сегодня, при смене многих нравственных ориентиров и переоценке исторических событий, личность Петра по-прежнему сохраняет притягательность. Обсуждение недостатков характера самодержца и жестоких способов его правления, стало общим местом, оживляющим образ реформатора, но никак не затрагивающим вопрос о пользе и необходимости проводимых им реформ. Спорят о подходах, но забывают, что корни нынешних проблем России содержатся в петровской эпохе.
Усилиями одной исторической науки и государства добиться подобного результата было бы невозможно. Здесь требовалось участие общенационального, духовного авторитета художника, способного своим искусством подтвердить ведущую роль, российского императора в культурной жизни общества. Еще в 1833 году голос Герцена звучал довольно безадресно: “Не поражает ли каждою из нас равнодушие России к Петру? (...) есть ли тот поэт, которого он вдохновил, есть ли, наконец, творение, в котором бы достойным образом описаны были деяния Великого”48. Но уже спустя чуть более десятилетия, оценивая творческое наследие Пушкина, Белинский настаивал, обращаясь к
22
