определенной аудитории: “Имя Петра Великого должно быть нравственною точкою, в которой должны сосредоточиться все чувства, все убеждения, все надежды, гордость, благоговение и обожание всех русских (...) И Пушкин нигде не является ни столько высоким, ни столько национальным поэтом, как в тех вдохновениях, которыми обязан он великому имени творца России (...) Жаль только, что их слишком мало”49. Критик надеялся, что пушкинский гений послужит “путеводной звезде русского народа”, и сокрушался, что это не происходит в убедительной форме.
Едва ли не на том же основании и Анненков без должного внимания отнесся к рукописи “Истории Петра”. В какой-то мере исследователь был прав, когда писал, что цензурные ущемления повредили пушкинский труд, но вряд ли они лишили его “почти всякого интереса” 50. Возможно и то, что условия политического режима заставили Анненкова анонсировать работу Н.Устрялова в биографии поэта, существенно принижая ценность пушкинских “материалов”: “...теперь уже потеряна и своевременность их выхода. “История Петра Великого” приводится к окончанию одним из известных наших ученых” 51. Но общая характеристика труда Пушкина -“...последовательный рассказ материалов (...) в нынешнем виде (...) не может иметь ни значения исторической картины, ни критической оценки документов”52 - целиком на совести биографа.
Со временем историки подготовили почву для самых широких обобщений, государственная идеология создала условия для сакрализации личности Петра, но крупные русские писатели так и не смогли преодолеть известной робости перед гигантской фигурой самодержца. И тогда вспомнили о Пушкине, о том “малом”, что нашел у него Белинский. Сначала И.С.Тургенев на открытии памятника поэту и Москве в 1880 г. повторил слова критика: “Вспомните, мм. гг., Петра Великого, натура которого как-то родственна натуре самого Пушкина. Недаром же он питал к нему особенное чувство любовного благоговения!”53. Утверждение это еще могло быть отнесено к разряду
23
обычных преувеличений, свойственных пафосу подобного рода мероприятий, - к факту внутренней жизни литературной России. Но, когда на юбилейных торжествах, посвященных столетию со дня рождения поэта, историк Ключевский произнес: “...На протяжении двух последних столетий нашей истории были две эпохи, решительно важные в движении русского самосознания. Они ознаменованы деятельностью двух лиц, работавших на очень далеких одно от другого поприщах, но тесно связанных логикой исторической жизни. Один из этих деятелей был император, другой - поэт, Полтава и Медный Всадник образуют поэтическую близость между ними” 54 - оказалось, что произошло невероятное - Пушкина причислили к сотрудникам Петра. Вопреки замыслу поэта, образ Медного всадника стал тем недостающим звеном, который превращал яркую политическую фигуру реформатора в символ национальной культуры.
Исследователи, историки, писатели, обсуждая поэму, думали уже не о подлинном отношении поэта к реальному Петру, а о том, насколько это отношение соответствовало мифу о самодержце. Более того, все творчество поэта стало рассматриваться как “апофеоза Петра” 55. В характерной манере высказался Ю.Лотман: “...И если нынешние критики Петра порой утверждают, что судьба России сложилась бы более счастливо без этой государственности, то вряд ли найдется человек, который хотел бы представить себе русскую историю без Пушкина и Достоевского, Толстого и Тютчева”56. Имя Пушкина стоит первым не случайно, определяя неизбежный выбор в пользу реформатора. Исправить положение, внести ясность в принципиальную разницу двух национальных характеров могла лишь “История Петра”, но о ней забыли. Неожиданное возвращение потерянной рукописи в 1917 г. тоже оказалось не замеченным. Ею занялись, когда культ самодержца достиг своего апогея, и пушкинский труд оказался еще более неуместным. Искали подтверждение “апофеозы Петра”, но вновь не нашли. В работе П.Попова “История Петра” была поставлена на порядок ниже анненковской оценки - почти на уровень литературной компиляции,
24
“свободного переложения Голикова” 57. Попытка И.Фейнберга восстановить подлинное содержание исторического труда Пушкина, при этом не затрагивая основ культа, закончилась неудачей - восприятие идеи и формы пушкинской работы требовало иного подхода, иного взгляда на саму личность царя-реформатора. Кроме того, важно было вернуть “Историю Петра” в круг тех общественных настроений и мировоззренческих проблем, в которых она создавалась, чтобы в полной мере оценить значение исторической работы поэта, ход его мысли и участие в процессе, на долгие годы определившем характер государственной жизни России.
