с ходом реформ. Но Пушкин не мог прибегнуть к простому морализаторству. Ему значительно важнее было показать трагедию человека, который во главу угла всей жизни поставил ум и веру в собственные силы: “Петр начал чувствовать предсмертные муки. Он кричал от рези (...) все видели отчаянное состояние Петра. Он уже не имел силы кричать - и только стонал, испуская мочу” (Х,287). Нелепость петровской жизни выглядит особенно жалкой, когда читаешь, что находящийся при смерти царь, едва только почувствовав облегчение, вместе с указом об освобождении преступников “для здравия государя” издает “указ о рыбе и клее (казенн.<ые>товар.<ы>)” (Х,287). Можно ли было убедительнее показать духовную пустоту и безысходность петровского правления, чем то, как это сделал Пушкин: "Тогда-то Петр потребовал бумаги и перо и начертал несколько слов неявственных, из коих разобрать можно было только сии: “отдайте все” ... перо выпало из рук его. Он велел призвать к себе цесаревну Анну, дабы ей продиктовать. Она вошла - но он уже не мог ничего говорить” (Х,288). Жизненный итог Петра заключался в последних его предсмертных словах: “Увещевающий стал говорить ему о милосердии Божием беспредельном. Петр повторил несколько раз: “верую и уповаю”. Увещевающий прочел над ним причастную молитву: верую, господи, и исповедую, яко ты еси etc. - Петр произнес: “верую, господи, и исповедую; верую, господи: помози моему неверию” и сие все, что весьма дивно (сказано в рукописи свидетеля), с умилением, лице к веселию елико мог устроевая, говорил, - по сем замолк.....” (Х,288).
Петр не верил ни в Бога, ни в свой собственный народ, вернее он верил в их утилитарное значение. Перед смертью Петр увидел другое основание человеческой жизни, но это уже не могло стать фактом его земной истории. Видимо, эта мысль стала отправной точкой для работы Пушкина над повторной редакцией “Истории Петра”. Выводы, к которым пришел поэт, вряд ли могли быть усвоены читателем в необработанном виде. Пушкин писал черновик для себя - отсюда многие эмоциональные оценки и неровный характер повествования.
146
Существовала разница между тем, как Пушкин оценивал то или иное явление, и тем, как он преподносил его читателю или оппоненту, используя силу художественного слова.
В начале повторной редакции Пушкин делает извлечение из Введения Штраленберга, для того чтобы занять определенную позицию между двумя пристрастными взглядами на Петра. Кроме того, этот подход позволял поэту избегать собственных прямых оценок. Он сначала приводит длинный список обвинений, предъявляемых Петру, а затем приводит те возражения Голикова, которые кажутся ему достойными внимания. Здесь собственно пушкинское отношение только угадывается и фраза “Народ почитал Петра анти Христом” еще требует своего объяснения. В начале первого тома Пушкин приводит анекдот про сабельку, подаренную царю купцом в трехлетием возрасте: “Петр так ей обрадовался, что, оставя все прочие подарки, с нею не хотел даже расставаться ни днем, ни ночью”(Х,9). Это еще не ирония, но интонация и присутствие мягкого гротеска позволяют создать атмосферу для ее возникновения. Очевидно, что Пушкин избрал данный прием в качестве основного и постепенно приучал читателя к мысли о возможно ином прочтении текста. Но главную мысль о Петре, на основе которой должна была возникнуть эта ирония, поэт сформулировал ясно и без промедления: “Он подружился с иностранцами (...) одел роту потешную по-немецки (...) Так начался важный переворот, в последствии им совершенный: истребление дворянства и введение чинов”(Х,1З). Поэт обращает внимание читателя на вольное обращение Петра с патриархом. Кажется, что самодержец беспокоится о состоянии патриаршей библиотеки. Но Пушкин специально приводит дату “1684 год”- Петру 12 лет - вряд ли мальчик мог реально оценить состояние библиотеки, зато мог нагрубить высшему духовному авторитету в государстве: “...прогневался на патриарха и вышел от него, не сказав ему ни слова”(Х, 15). Пушкинская оценка противостояния Петра и Софьи кажется нейтральной: “Петр занимался строением крепостей и учениями (...) и царевна София
147
