В предпоследней тетради Пушкин вновь касается правосудия реформатора и уже без оговорок называет его келейным: “Петр застал дела в беспорядке. Он предал суду между прочим к.<нязя> Меншик.<ова> и Шафирова (...) А за то, что Шаф.<иров> при всем Сенате разругал по матерну об.<ер>-прок.<урора> (...) кажется на смерть осудить нельзя. Обвиняли его в том, что брата своего произвел он в чин и дал ему жалование без указу гос.<ударя> (...) - но все это в то время было бы весьма неважно. То ли делал Апр<акси>н! (...) Шафирова Петр неоднократно увещевал и наказывал келейно, что случалось со всеми его сподвижниками...” (Х,273). Конечно, и на этот раз Шафиров был помилован, хотя и сослан в Сибирь. Пушкин вновь обращает внимание на то, как Петр вмешивается в религиозную жизнь своих подданных. Синоду он указывает “никого не постригать, а на убылые места ставить старых отст.<авных > солдат” (Х,274). Запрещает держать в кельях чернила и бумагу без разрешения настоятеля. “В полки указом ставит попов ученых” (Х,274). Царь велит: “Не цаловать икон и мощей во время службы” (Х,274), “...запретил делать гроба из выдолбленных дерев” (Х,274). Наконец, Петр дошел до того, что “Сочинил устав для Невск.<ого> монастыря” (Х,279). И все это на фоне той же нелепости и жестокости “временных” постановлений реформатора: “...ук.<аз> об описки чужого хлеба - в неурожай; (опять тиранство нестерпимое)” (Х,274), “Бородачам, сидящим под караул.<ом> за неимением чем заплатить пошлину, выбрить бороду -и выпустить” (Х,280), “За утайку в переписи мордву и чер.<емис> -прощать, если окрестятся” (Х,280).
Последняя глава в любой рукописи, даже такой необработанной, как первоначальная редакция “Истории Петра”, неизбежно носит итоговых характер, а поэтому многие высказывания в ней имеют особую ценность. Пушкин обращается к теме духовенства
144
- в повторной редакции он будет уделять ей особое внимание: “Петр во время праздников занялся с Феофаном учреждениями, до церкви касающимися” (Х,281). Итог известен; “Петр указом превратил монастыри мужские в военные гофшпитали, монахов в лазаретных смотрителей, а монахинь в прядильниц, швей и кружевниц (выписав для них мастериц из Брабандии)” (Х,281). Он “повелевает Синоду запретить попам ходить незваным по домам со св. водою etc. никогда" (Х,284). В конечном счете болезнь, приведшая к гибели реформатора, возобновилась тоже из-за его нетерпения и неистребимого желания во все вмешиваться: “Петр послал на помочь шлюбку, но люди не могли стащить судна. Петр гневался, не вытерпел - и поехал сам. Шлюбка за отмелью не могла на несколько шагов приблизиться к боту. Петр выскочил и шел по пояс в воде, своими руками помогая тащить судно” (Х,285). Но даже болезнь не изменила характера Петра: “В сие время камер-гер Монс де ла Кроа и сестра его Балк были казнены. Монс потерял голову; сестра его высечена кнутом (...) Императрица, бывшая в тайной связи с Монсом, не смела за него просить, она просила за его сестру. Петр был неумолим (...) Оправдалась ли Екатерина в глазах грозного супруга? по край ней мере ревность и подозрение терзали его. Он повез ее около эшафота, на котором торчала голова несчастного. Он перестал с нею говорить, доступ к нему был ей запрещен. Один только раз, по просьбе любимой его дочери Елисаветы, Петр согласился отобедать с той, которая в течении 20 лет была неразлучною его подругою” (Х,285). Разве мог Пушкин после этого считать, что железная душа Петра была сломлена? Наоборот, поэт тут же делает вывод, который позволяет говорить о его подлинном отношении к Петру, без всяких оговорок и двусмысленности: “Военн.<ая> колл.<егия> спросила, что такое знатное дворянство? и как его считать? по числу ли дворов, или по рангам. Разрушитель ответствовал: “Знатное дворянство по годности считать”” (Х,286).
Разрушитель - истинно пушкинская характеристика Петра, которая постепенно сформировалась у него при ближайшем знакомстве
145
