Философ. Закон об индивидуальной трудовой деятельности.
Плахов. Поразительно! Это же не Апокалипсис.
Философ. Это еще хуже для скромного труженика науки. Он произвел на меня просто убийственное впечатление. Я набросился на него, как одержимый, как голодный на хлеб, как погибающий от жажды на воду. Я заучил его наизусть, до последней запятой.
Плахов. Подыскивали себе работенку?
Философ. Я стремился проникнуть в тайный смысл каждого слова. Даже пытался читать между строк и после точки в конце предложения.
Плахов. Но ведь закон – это не криптограмма и не закодированное сообщение. Зачем же вам было искать в нем то, чего там просто не было?
Философ. Я искал в нем ответ на вопрос, который причинял мне невыносимые страдания. Я спрашивал сам себя: неужели я был рожден лишь для того, чтобы жить в беспрестанных трудах, экономить на спичках, маршировать в праздничных колоннах и чувствовать себя счастливым, потому что мне помахали рукой с высокой трибуны, мимо которой я проходил?
Плахов. Я понял. В вас пробудилось чувство уязвленного самолюбия.
Философ. Не поверите, но я потерял сон. Ночами напролет я бродил по квартире, словно тень отца Гамлета. Как, по-вашему, я коротал время?
Плахов. Лично я обычно спасаюсь от бессонницы тем, что считаю слонов. Представляю себе целое стадо и начинаю пересчитывать.
Философ. Я делал почти то же самое. Но только я пересчитывал не слонов, а почетные грамоты. Их у меня порядком скопилось за долгую безупречную службу на благо науки. Я грезил наяву: если бы каждая вдруг превратилась в стодолларовую купюру…
Плахов. И что бы тогда?
Философ. Тогда я бы снова мог спать спокойно. Как и до закона.
Плахов. Вам стало жаль загубленной бескорыстным трудом жизни?
Философ. Да. Поэтому я потерял покой и сон. Но зато я обрел способность мыслить. Я размышлял денно и нощно. Вы бы знали, как это болезненно! И пугающе с непривычки. Я словно владел какой-то постыдной тайной и скрывал ее от всех, как девушка, скрывающая потерю невинности. Поэтому по утрам я, как ни в чем не бывало, продолжал ходить на работу, вежливо раскланивался с сослуживцами, садился за письменный стол, подпирал голову рукой, усердно морщил лоб и старательно ни о чем не думал. Я спал с открытыми глазами, отсыпался за бессонные ночи.
Плахов. И никто ничего не замечал?
Философ. Вокруг меня происходило то же самое. Спали все. Только каждый по-своему. Кто-то решал кроссворды, кто-то сплетничал, кто-то мечтал о повышении в должности или оклада, не прилагая к этому никаких усилий. Я ничем не выделялся среди себе подобных.
Плахов. Но именно это вас и мучило, признайтесь!
Философ. Да.
Плахов. Вам очень хотелось выразить свою индивидуальность. Вам казалось, что вы незаслуженно обойдены судьбой.
Философ. Вы просто читаете мои мысли.
Плахов. Это не трудно, уверяю вас. Но при чем здесь закон об индивидуальной трудовой деятельности, не пойму.
Философ. Ну, как же? Ведь с детства мне внушали: ты должен быть как все. Жить как все, работать как все, думать как все и мечтать о том же, о чем мечтают все. Убеждение, что я ничем не лучше и не хуже других, проникло в мою кровь, отравило мое сознание, лишило меня желания что-либо изменить в своей жизни. Я просто плыл по течению. И считал себя достойным всяческого уважения.
Плахов. А разве вы были не достойны уважения? Вы сами признаете, что были хорошим специалистом. Я думаю, что и хорошим товарищем, хорошим главой семейства, просто хорошим человеком. И все вас любили и уважали, потому что вы заслуживали этого. Чего же вам еще не хватало?
Философ. Себя. Да, вы абсолютно правы, я был отличным работником, замечательным отцом, надежным товарищем. И кем я только еще не был! Но я никогда – понимаете, никогда, – не был самим собой. Я все время играл навязанную мне роль. Только не надо цитировать Шекспира. Я был, поверьте, великим актером добрую половину своей жизни. Но, в конце концов, я устал. И захотел стать самим собой. А этот закон подсказал мне: ты можешь быть самим собой и делать все, что пожелаешь, только приобрети патент. Не правд ли, забавно звучит: патент на право быть самим собой!
Плахов. Просто животик можно надорвать от смеха.
Философ. Однако вы даже не улыбаетесь. Я вас чем-то расстроил?
Плахов. Но ведь такое может случиться с каждым – душевная раздвоенность и бессонница. Представляете, что произошло бы, если бы все вот так, вдруг, решились изменить свою жизнь?
Философ. А почему бы и нет? Если бы вы знали, как это захватывающе! Однажды я почувствовал, что у меня за спиной вырастают крылья. И понял: если я не сделаю шаг вперед из общего строя, то мне их подрежут, чтобы они не мешали рядом стоящим. И тогда я шагнул, разбежался и – полетел! Где-то там, внизу, копошились маленькие человечки с их низменными страстями, а я парил высоко над суетой, наравне с вечностью…
Плахов. Вернитесь на грешную землю. И выпейте. (Наливает и подает ему бокал с вином). Неужели вы всерьез пытаетесь меня уверить, что спекуляция на чужой славе – это и есть выстраданная вами свобода?
Философ. (Пьет). Это только начало пути.
