Ахмед-Булат стуча зубами стал спешно рассказывать молодому барону все, что он узнал о бункере Госрезерва. Греющий руки над ведром с углями Тарен Саидов его не перебивал, и это было очень, очень хорошим знаком, обещающим, что генерал сможет пережить эту ночь.
Когда рассказ кончился, властитель Бухары покивал головой, задумчиво сцепив тонкие пальцы.
– Те рабы с хутора здесь?
– У меня в караване. Все трое.
Тарен Саидов улыбнулся и махнул дожидавшейся охране рукой:
– Берите моего любезного дядюшку и тащите в подвалы. Тут подробно разбираться придется. Рабов пытать, всех по отдельности. Надо посмотреть все ли заговорят одинаково. Можете до смерти, не страшно. Дядю тоже в застенок и на допрос, посмотрите, не разойдутся ли его слова со словами рабов. Только не калечить: мяса щипцами не рвать, руки и лицо не жечь. На все про все три дня вам, если у всех рассказы будут полностью одинаковыми, сразу дадите мне знать, если нет, то уже не отвлекайте, рабов под нож, а с дядюшки снять голову и выставить на рыночной площади.
VII
– Спит вечный город, убаюкан течением Тибра, – Юлий Цезарь долго смотрел в окно, будто силясь найти что-то в кромешной бархатной мгле за ним. – А вот нам, моя милая, спать нельзя. Там внизу, знаю, еще несчастен римский народ и так может ли забыться сном его хозяин? Бери перо и бумагу! Составим же новые указы, что позволят улучшить им жизнь!
– О, мой Цезарь, вы так молоды, но о долге перед Государством вы думаете, каждый день и каждую ночь… От римского патриция до последнего раба, все обожают вас в нашей Империи, – полуобнаженная рабыня подаренная Цезарю его верным полководцем Брутом вытащила бумаги и чернила и принялась записывать мысли Императора о том, как сделать Рим еще более великим.
– Знаешь, милая, не весела сегодня ты что-то… Не похоже совсем на тебя, – удивленно заметил Юлий Цезарь, отвлекаясь от диктовки. – Может гнетет тебя что?
Будто ожидая этого вопроса, златокудрая рабыня разрыдалась и упав перед правителем на колени, обхватила его ноги, уронив голову.
– Пусть вы и проклянете меня, мой господин, но я должна сказать правду. Не случайной была наша встреча. Ваш дядя, трусливый и подлый полководец Брут подослал меня к вам, дабы я, изображая страсть, выведывала ваши секреты, но человеку приказывать можно, а его сердцу нет. Я влюбилась в вас, ибо никогда не встречала мужчину, что был бы умен как греческий философ, красив как полубог и горяч в постели как немейский лев, – рабыня вдруг вскинула голову, бесстрашно смотря на Цезаря – Мне все равно, пусть вы изгоните меня как беспородную собаку, пусть казните, но знайте: Брут вместе с другими вашими советниками задумал завтра заколоть вас на заседании Сената.
Сказав это девушка рухнула ниц и сцена погрузилась в тревожный мрак. Публика придворного бухарского театра разразилась яростными аплодисментами.
– Каково дядюшка? – Тарен Саидов, прославленнейший из бензиновых баронов, властитель Бухары и двадцати четырех нефтепромыслов вокруг нее, с интересом смотрел на сидящего подле него Ахмед-Булата. – Тут в театре, такая вещь называется аллегорией. Как ты понимаешь, Юлий Цезарь, здесь обозначает меня, а тот подлый и картавый старикашка Брут…
– Я знаю, что такое аллегория, – Ахмед-Булат насуплено смотрел, как зрители хохочут над кривляньями обозначавшего его персонажа.
Довольный жизнью барон попивал кофе, сидя вместе с запытанным генералом в роскошной позолоченной театральной ложе. Его расширенные от наркотиков глаза рассеянно следили за представлением.
– Знаешь дядюшка, я люблю театр. Он отсеивает всю грязь жизни, оставляя на сцене лишь самую суть происходящего. Все непарадное исчезает, а все прекрасное кристаллизуется на сцене. Помнишь пять лет назад, сколько мы кровищи пролили, пока делили власть? Улицы красными были, будто на Первомай. Помнишь конечно… Ну вот пусть эта грязь жизни в прошлом и останется. Кстати эту пьесу написал я сам. Нужно же было как-то увековечить юбилей правления. Наслаждайся, на редкость крепкое произведение вышло. Городские театральные критики пишут, что пьеса получше Фауста Гете будет.
Когда они вернулись к просмотру, Юлий Цезарь уже стоял в здании сената окруженный заговорщиками. Первый из них подошел к правителю, собираясь отвлечь просьбой о помиловании брата. Цезарь приветственно шагнул ему навстречу. Шагнул лишь затем, чтобы выхватить из-под туники заточку и вонзить под ребро сенатора! Воспользовавшись паникой, Цезарь сбил с ног еще одного придворного, пырнув в живот третьего из заговорщиков. Выхвати из-за пазухи свой позолоченный пистолет-пулемет «Скорпион», Император изрешетил разбегающихся заговорщиков, а ворвавшиеся центурионы прикладами автоматов добивали остальных. Брут, шмякнувшийся на задницу, подвывая отползал к краю сцены, на его тунике быстро расползалось позорное мокрое пятно.
– И ты Брут! И ты! Никак я не ожидал от своего дяди такого коварства! Что ты скажешь в свое оправдание?