Торг шумел. Шатры и загоны занимали целую городскую площадь и все подступающие к ней улицы. Народ валил толпами: товар был что надо, под любой запрос. Были здесь выносливые люди с севера: их поставлял Сема Воронок, были привычные к жару солнца местные, которым не повезло за долги попасть в рабство, били жители Южных и Центральных Пустошей, Уральских коммун и Кавказа и еще из сотни мест, куда ходили торговые караваны баронов. Были среди рабов и шахтеры, и военные, и музыканты, и бывшие учителя, и красивые молодые девушки и столь же красивые мальчики. Ни один человек среди приезжих на торг не покидал его без нужного раба.
Торг бурлил. Сновали среди толп народа тут и там крендельщики и торговцы сладкой водой, ходили стражники и карманники, кастаньетами стучали таблички на шеях сгрудившихся в загонах людей: «Илья, силач, ест мало, покорный», «Артем, прекрасный пианист, умеет готовить и прислуживать за столом». Табличек таких столько на торгу, что и за три дня нельзя перечитать, если ходить от раба к рабу.
Словно ястребы подскакивают к невольникам покупатели: среди них и дельцы-фабриканты, на которых трудятся тысячи рук и простые люди, что едва могут позволить одного раба для своей семьи. Люди осматривают невольников со всех сторон, щупают мускулы мужчин и тела женщин, лезут руками им в рот, чтобы посмотреть зубы. Дальше неизменно находят недостатки и сердито, напоказ плюют под ноги. Начинается спор, перебранка – спуск и подъем цены, бой с продавцом за каждый рубль, за каждую копейку, а затем, деньги меняют хозяина и вот уже довольный покупатель ведет по базару связанную, поникшую фигуру.
Торг полон стражи. Вся нефть, что добывалась в краях бензиновых баронов, не давала барону Бухары и половины того, что приносила торговля людьми. Именно из-за стражи и начались проблемы. Пока Сулим устраивал привезенных невольниц в одном из загонов, генерал совершенно очарованный ностальгией по родному городу зашел в чайхану, которую любил посещать еще в молодости, когда был простым лейтенантом еще существовавшей тогда Советской Армии. Зайдя на второй этаж, он привычно заказал себе зеленого чая и всякой вкусной мелочи вроде меда и сушеных фруктов. Именно здесь генерала и узнал кто-то из местных.
Стражники ввались в зал с грохотом и матом, выставляя Калашниковы и кидая всех лицами в пол. Двое охранников генерала успели отвлечь их на себя, открыв стрельбу по ворвавшимся, но тут же были убиты автоматным огнем.
Не тратя ни секунды, Ахмед-Булат бросился к окну из разноцветного стекла. Грохнула очередь первого из сориентировавшихся стражей, но генерал уже вышиб плечом окно, вываливаясь со второго этажа в рое разноцветных, красно-желтых осколков.
Он упал прямо на проходившего под окнами человека, был ли это мужчина или женщина, генерал не заметил, лишь запомнил тошнотворный хруст черепа подмятого им прохожего об уличную брусчатку, после чего Ахмед-Булат и сам влетел боком и плечом в уличные булыжники. Боль поглотила все. Он взвыл сквозь зубы, но тут же вскочил и тяжело побежал прочь.
Его сбили с ног, не успел он сделать и десятка шагов. Стражники Тарена Саидова, что дежурили у выхода из чайханы как раз на такой случай догнали генерала и, не дав ему вытащить Стечкин из кобуры, заломили руки, впечатывая лицом в землю. Генерал еще пытался сопротивляться, но несколько ударов заставили его потерять сознание.
VI
Ахмед-Булата кинули в маленькую камеру на крыше дворца Саидовых. Стены здесь были бетонными, потолок же был сделан из свинца. Летом он страшно накалялся от южного солнца, делая воздух невозможным для дыхания, зимой же еще более усиливал царящий здесь холод. Генерал часами мерил камеру шагами, кутаясь в выданную ему робу, но мороз все равно пробирал его до костей. Нос и пальцы уже переставали чувствоваться, но Ахмед-Булат лишь сильнее сжимал стучащие зубы и продолжал ходить по камере. Три шага вперед, натяжение приковывающей его к стене цепи. Поворот, три шаг к стене, поворот, три шага вперед, поворот…
Тарен Саидов, прославленнейший из бензиновых баронов, властитель Бухары и двадцати четырех нефтепромыслов вокруг нее, вошел в маленькую камеру, стараясь не задеть стен своим костюмом из белоснежного льна.
Следом за ним вошел одетый в спецовку помощник, несущий в одной руке ведро горячих углей, а в другой длинный металлический прут, раскаленный на конце до вишнево-красного оттенка.
Тарен Саидов внимательно оглядел прикованного к стене генерала, широкими почти заполнившими радужки зрачками.
– Я думаю любезный дядюшка, ты имел очень и очень веские основания, раз нарушил изгнание и явился в Бухару вопреки моему запрету. Ты сам знаешь, как важно мое время и сколько оно стоит, а потому не задерживай меня и говори. Если я не найду твои слова весомыми, то тебя будут пытать, а потом казнят. Казнят тебя не из-за моей неприязни к тебе, казнят тебя за то, что ты нарушил мой приказ, а вот пытать будут за то, что ты напрасно потратил мое время. Сам понимаешь, надеюсь. Говори.