– Ты не понимаешь, Насть, проходит то время когда надо стрелять. Мир отходит от Войны. Нам пора заняться тем, в чем есть будущее.
Графиня устало смотрела на своего любовника.
– Мир никогда не отойдет от Войны, ты это знаешь. А твои деревеньки сгорят еще до весны в очередной мелкой заварушке. Нам надо сохранить все как было прежде.
– Есть такой вариант. Но… Я не позволю, чтобы тебя пристрелили на очередной разборке. Потерять тебя я не хочу, – Граф примирительно улыбнулся девушке.
Та, холодно посмотрев на него, отвернулась.
– Ты уже меня потерял. Играйся в свои игры без меня, Евграф.
– Ладно тебе, что ты как ребенок, Настюш, – Граф попытался нежно обнять свою женщину, но та резко сбросила его руки и отошла к стене.
– Не трогай меня. Я серьезно. Твоя идея идиотская. Хочешь стать шестеркой на побегушках у Краснознаменного? Хочешь жить управляя десятком деревенек? Это не та дорога, которую мы с тобой выбирали. Мы хотели власти над всей Пустошью. Мы хотели стоять над всеми. Мы хотели полную свободу. Ото всех. И знаешь, выбирая между тобой и свободой, я выберу свободу.
– Ну и дура, – тихо откликнулся Граф. – Ты же подохнешь без меня, не успеешь и снег увидеть.
– А ты трус. Испугавшийся нашего пути.
Бандит скрипнул зубами, кажется собираясь крепко высказаться, но затем сжал кулаки и вдруг резко махнул рукой.
– Знаешь, надоело! Я ж не герой-комсомолец, чтоб тебя силком в светлое будущее тянуть. Хочешь делать глупости – делай! Хочешь дурить? Дури! Подохнуть хочешь с пулей между глаз? Дохни! Вон тот парниша, – Граф ткнул пальцем в заплесневевшее лицо Бога над ними. – Дал нам всем полную свободу выбора, так кто я такой, чтоб с ним спорить. А если у тебя в голове кровавые опилки вместо мозгов, то кто угодно, но не я в том виноват.
Лицо Графини перекосилось. Оскорбленный крик, шелест кожаной куртки, звук открываемой кобуры почти мгновенно исчезли за металлическим щелчком взводимого курка.
Прямо в лицо бандита смотрел тяжелый, холодный Браунинг.
Граф в ответ лишь смерил свою женщину уничтожающим взглядом.
– Пистолетик то убери, девочка, я тебе не Ленин, да и ты не Каплан, – главарь криво улыбнулся глядя прямо в черное жерло ствола. – Нельзя доставать оружие, если ты не готова выстрелить. А ты не готова, все равно еще не готова.
Графиня тяжело дыша с ненавистью смотрела на бывшего возлюбленного, но видела во взгляде бандита только скуку и ожидание, когда же она, наконец, закончит представление. Граф знал ее слишком хорошо. Прошло десять секунд, пятнадцать, полминуты. Выстрела не было. Наконец Графиня с размаха швырнула свой пистолет прямо в бандита и в ярости бросилась прочь. Что-то хрустнуло и мужчина взвыл, не успев увернуться от доброго килограмма железа прилетевшего прямо в лицо.
Девушка этого уже не слышала, гнев клубился, застилая сознание багровыми тучами. Вскоре, она уже собирала банду во дворе усадьбы.
VII
На то, чтобы поделить имущество не ушло и дня. Оружие, деньги, бронированные машины, территория Южных Пустошей все было разделено между расколовшейся бандой. С Графом ушла едва ли треть бандитов. Все остальные признали над собой власть Графини, полюбившейся им своей лихостью и полным презрением ко всему на свете.
С тех пор Графиня с силой гнала от себя мрачные мысли, еще глубже погрузившись с бандой в алый омут разбоя. Хруст костей и денег, хлопки выстрелов и дрянного послевоенного шампанского неотличимой мешаниной путались в ее голове.
Она все больше мрачнела: без Евграфа все кругом стало пресно, муторно и даже самые лихие дела уже не приносили ей былой радости.
Граф, а вернее Евграф Елисеев канул в другой омут, состоящий из потоков бесконечных бумаг. Он хандрил, тонул в череде лиц: бюрократы на совещаниях в Краснознаменном, работорговцы и бандиты которых он отправлял на виселицу, бесконечные просители, все эти люди сливались для него в одну темную, липкую как гудрон массу, из которой уже нельзя было выбраться. Денег становилось больше, но какого-то смысла в них он уже не видел, ибо рядом больше не было ни Графини с ее озорными кровавыми чертиками в глазах, ни людей в которых можно было бы пострелять из пылящегося в столе Стечкина.
Порой, он подходил к ящику стола, разглядывая военную рацию и понимая, что при желании вполне возможно еще все поправить, обратить вспять, но гордость не позволяла ему это сделать.
С Графиней с тех пор он виделся лишь один раз. Краснознаменный попросил обменять пару бандитов из своей тюрьмы на попавшихся ее банде милиционеров.
Они встретились возле полуразвалившегося железнодорожного моста: десять человек сжимающих оружие с одной стороны и десять с другой.
Он в неизменной бархатной куртке, накинутой на цивильного вида пиджак из ателье Краснознаменного и она в кожанке и неизменном красном платье.
Охранники Графа и налетчики Графини замерли, держа руки на оружии, пока отпущенные пленные спешно бежали к своим. Затем отряды разошлись, быстро грузясь по машинам.
Граф и Графиня так и не обменялись ни словом. Лишь долгими взглядами, ненавидящими и полными боли.
I