– Сейчас могу только сказать, что я был слеп, так слеп, что если вы будете писать об этом деле, Уотсон, и если вы – человек чести, вы напишете обо всем, не утаивая моей ошибки! Я совершил то, в чем много раз обвинял вас, Уотсон, – я смотрел, но не наблюдал!
Когда мы очутились на вокзале, старый джентльмен был там, на платформе. Выглядел он жалко и задавал всем свои обычные вопросы. Люди отталкивали его с дороги. Когда я увидел полковника, мое сердце заныло.
– Зачем мы бежали, Холмс? Он в опасности? Кто ему угрожает?
– Понаблюдайте за ним, Уотсон, и скажите, что вы думаете, – прошептал Холмс.
Я наблюдал, и жалость моя усиливалась. На страдания полковника было невыносимо смотреть. На платформу вышла группа молодых офицеров; они разговаривали, смеялись, о чем-то спорили. Старый полковник стоял к ним спиной, и мы видели его профиль.
– Ну, Уотсон, – сказал Холмс, и в его голосе послышалось торжество, – что он сейчас делает?
Губы старика шевелились, будто бы он что-то повторял про себя или что-то считал. Он поднял голову, и я изумился, увидев проницательное, расчетливое выражение его лица. Он медленно повернулся и заметил нас. В его холодном взгляде не было и тени безумия.
– Быстрее, Уотсон! – закричал Холмс.
Старик попытался выхватить револьвер, но Холмс бросился к нему как молния, а позади стояли офицеры, и у полковника не осталось ни единого шанса.
Майкрофт только что ушел, но запах его сигар все еще висел в воздухе. Он спешил на допрос полковника Уорбертона.
– Два дела раскрыты за час, – сказал я с горечью в голосе, – а я должен признаться, что чувствую себя безмозглым болваном, потому что так и не понял, что произошло на вокзале, кроме того, что полковник был арестован.
– Не следует так огорчаться, Уотсон, – ответил Холмс. – Разве я сам не вел себя как болван? Ведь миссис Уорбертон дала мне в руки основной факт: она сказала, что ее муж часто выглядел совершенно нормальным. Но она женщина, поэтому ее больше интересовала своя собственная теория о возможных любовных похождениях полковника. И когда я услышал эту версию, то потерял всякий интерес к делу. Я наблюдал за полковником несколько раз, но в своем раздражении не обратил внимания на последовательность в действиях Уорбертона до тех пор, пока вы не спросили, как его найти. Он разговаривал только с военными и всегда выглядел так, будто что-то повторял или запоминал. В этом случае требовалось тщательное наблюдение, но моя гордость была уязвлена тем, что мне предложили такое банальное дело, и наблюдатель из меня вышел крайне беспечный. Кроме того, я проигнорировал одну очень важную вещь, которую бы вы, Уотсон, никогда не упустили.
– Что же это такое? – спросил я с удивлением.
– Чувства. Я пытался применить логику, а он делал ставку на чувства.
– Чьи чувства?
– Чувства тех, кто окружал полковника Уорбертона. Некоторых людей разбирало вульгарное любопытство. Эти сплетники жаждали новых скандальных фактов об интрижках полковника, реальных или мнимых. Другие жалели старого негодяя. Вот вы, Уотсон, его жалели, правда? Те, кто потерял близких, были полны сострадания. А он манипулировал этими чувствами, создавая комбинацию неправдоподобных фактов, притворяясь безумным, хотя в его безумии была последовательность. Люди считали его жертвой, а ему только это и было нужно.
– И он оказался шпионом. Зачем он это сделал? Из-за денег? Вы говорили, в семье плохо с деньгами.
– Скорее всего, да.
– Это отвратительно, какими бы ни были мотивы. Но маска была необычной, правда? Обычно считается, что шпион должен действовать скрытно, а он демонстрировал свое безумие всему Лондону. Думаете, он много успел услышать, разгуливая рядом с военными и разговаривая с ними?
– Словечко здесь, словечко там. Он достаточно умен, чтобы сложить из этих кусочков целую картину или крупные фрагменты. Но приятно думать, что мы положили этому конец и сделали шажок, хоть и крохотный, к победе. Кстати, Уотсон, видели новый плакат? «Длинные языки корабли топят»[10].
– Это идея Майкрофта?
Шерлок Холмс пожал плечами и улыбнулся.
