И, поцеловав, он оставил меня на попечение постаревшему мальчику в ливрее.
Идя по ступеням, покрытым красным ковром, и отделанному темными панелями коридору, я прислушивалась, пытаясь определить, дома ли глава семейства, но слышала лишь свистящее дыхание моего провожатого. Он покинул меня у дверей комнаты, настолько же яркой, насколько вычурным был весь дом: в ней не было ни единого предмета мебели, ни дюйма стены, не украшенных розовыми и кремовыми розанчиками. Сосчитав до двадцати, я вышла из комнаты и остановилась, склонив голову, как спаниель. Конечно, это было глупостью с моей стороны. Я читала, что мой объект по-прежнему предпочитал ароматизированные чернила для ручек, поэтому не стоило рассчитывать найти его по стрекоту печатной машинки. Однако через минуту я услышала легкое покашливание. Я пошла на звук, и в том месте, где коридор раздваивался, нашла распахнутую дверь. За дверью были те же самые панели из темного дерева, но здесь они были обиты красной кожей, и интерьер дополняли аккуратно заставленные книгами полки и письменный стол с лампой с зеленым абажуром. Увиденное мне тут же напомнило кабинет врача на Харлей-стрит. Хозяин кабинета сидел спиной ко мне, и я видела, как он обмакивал перо в чернила и писал что-то в самом конце листа писчей бумаги. У него была широкая спина, короткая крепкая шея и редеющие седые волосы. Когда он положил перо и открыл ящик стола, я решила, что он достает следующий лист бумаги, но в его руке появился револьвер, который совершенно спокойно был направлен в мою сторону.
– Мои дети с младых ногтей запоминают, что меня нельзя беспокоить в кабинете, – сказал он. – Слуги всегда стучатся, а жены до пяти часов нет дома. Медленно открывайте дверь и входите, молодая особа.
Я сделала, как он велел, и увидела, как моя тень скользнула по стене справа от его стола.
– Я не хотела вас беспокоить.
Он встал с кресла, но его револьвер не шелохнулся, будто закрепленный на подставке.
– Тогда вы не преуспели в этом желании.
– Я должна была представиться.
– Напротив, вы должны были подождать, пока вас представят.
Он был совершенно таким, каким я его себе представляла: прогрессия тех образов, которые я рассматривала еще девочкой в журнале «Стрэнд». Высокий, с усами по моде прошлой эпохи, и от коленей до горла затянутый в шитый на заказ твидовый костюм. Годы сделали его крупнее и оттянули ему веки, но он все же остался по-своему привлекательным.
– Однако условности сейчас уже не в ходу, – произнес он. – К тому же я знаю, кто вы.
– В таком случае зачем вам этот музейный экспонат? – Я кивнула на револьвер.
По его губам промелькнула тень улыбки.
– Прошу прощения. У меня есть причины не доверять тем, кто подходит ко мне так, чтобы я их не видел. – И он вернул револьвер в ящик.
– Пехотный «Бьюмонт – Адамс» четыреста сорокового калибра? – спросила я. – Комментаторы называли его «Вебли».
– Ничего современного. Прошу вас, присядьте, чтобы я тоже мог сесть.
Я села в кресло, на которое он мне указал, а он вернулся за стол.
– Так когда вы собирались сказать моему сыну, что ваша помолвка – фикция?
Я, конечно, знала, что в жизни он может оказаться куда умнее, чем в своих книгах.
– Я подумала, что будет лучше, если я просто исчезну, – сказала я.
– Сейчас?
– Завтра, в шесть утра. У ворот меня будет ждать такси из Ротерфилда.
Тяжелый взгляд из-под обвисших век изучал меня около минуты.
– У вас есть свой стабильный доход, мне думается. Правда, скудный.
– Точнее вы не можете сказать?
На его лице снова мелькнул призрак улыбки.
– У вас плоские кончики пальцев, – сказал он. – Я бы предположил, что вы работаете на печатной машинке, но ручкой вы тоже пользуетесь, об этом говорит мозоль на среднем пальце вашей правой руки. На переносице есть отметины от очков, которых сейчас на вас нет, следовательно, вы надеваете их для работы с чем-то на небольшом расстоянии, например для чтения или письма. Ваша бледность говорит о том, что даже эти солнечные дни вы проводите в помещении. Из всего этого я делаю вывод, что вы ученый и боретесь с нищетой тем, что печатаете тексты для старших коллег.
Я тоже сдержала улыбку.
– Плоские кончики пальцев могут быть проявлением наследственных черт, – возразила я. – А рисование карандашом может деформировать палец не хуже ручки, как и очки могут быть нужны для вышивания. И я могу страдать от анемии.
– Значит, я ошибся? – Он приподнял брови.
– В целом нет. – Я открыто улыбнулась. – Могу я попробовать проделать тот же анализ на вашем примере?
– Я слишком известен, – пожал он плечами.
– Это спорно. Но если пожелаете, я могу рассказать вам о том, что вы стараетесь скрыть от широкой публики.
– Пожалуйста, – он кивнул, по-прежнему без улыбки.
– Ваше имя, данное вам при крещении, не Джеймс, а Джон.
Он снова пожал плечами:
– Ошибка пера, допущенная в самом начале моей карьеры, к тому же об этом уже говорили. Продолжайте.
– В Афганистане вы были ранены не в плечо и не в руку, а в пах.
