– Но и я тоже с ним тесно связан, – продолжил он. – Я был сообщником его фальшивого обручения с невинной горничной и несколько раз вместе с ним вламывался в чужие дома. Я видел, как он брал на себя роль судьи и прокурора, прощая тех, кто при иных обстоятельствах оказался бы на виселице.
– Как я и сказала, вы настоящий друг.
Он улыбнулся моим словам, но затем его лицо помрачнело.
– Я больше ему не друг и не брат. Наверное, меня можно назвать его хранителем. Его тело стало клеткой для него, временами его разум тоже становится ему ограничением. Да, он пишет монографии о пчелах и иногда весьма проницательно говорит о том, что происходит с миром сейчас. Однако слишком часто все его мысли обращены внутрь его самого. Раньше он выходил из таких состояний без потерь, но сейчас они раз за разом его разрушают. Мы все стареем. – Он снова пристально на меня посмотрел. – Вы держитесь как атлет. Вы фехтуете?
Я кивнула:
– Моя мать готова была на все, чтобы заставить меня петь, но я унаследовала иные таланты.
– Но на музыкальных инструментах вы играете?
Я покачала головой.
– Уже легче.
Мы отошли от темы, но я старалась на него не давить. Лучше всего мне удавалось продвигаться к цели с помощью молчания.
– У вас роскошный дом, – сказала я. – Только изолированный ото всех.
– У меня есть семья.
– И друзья?
Он ненадолго задумался.
– Мой литературный агент живет по соседству. С возрастом вы поймете, что семья приобретает гораздо большее значение, чем… – Он снова остановился и попытался не улыбнуться. А потом позволил себе рассмеяться от души. – Вы действительно унаследовали другие таланты! – произнес он сквозь смех.
– Но эту мысль вам в голову я не вкладывала. Это была целиком ваша идея, и вы об этом знаете.
Выражение его лица полностью изменилось. Тяжелые веки высоко приподнялись, глаза широко раскрылись, и взгляд стал ясным.
– Разумеется, знаю, – согласился он. – Семья, дружба и этикет, и всем этим мы жертвуем на собственный страх и риск. Как и гостеприимством. Вы останетесь у нас на выходные.
– Вы меня приглашаете?
– Мы не позволим вам исчезнуть на рассвете. Утром в понедельник я сделаю несколько звонков и посмотрю, что можно будет предпринять. Даю вам слово, что всеми силами постараюсь вам помочь. Мои попытки помешать вам были продиктованы заботой, но теперь я вижу, что беспокоился напрасно.
Я не знала, что сказать, а благодарить его казалось неправильным. От жгучего чувства стыда меня спас звук приближающихся шагов и голос, выкликающий мое имя. Хозяин кабинета встал и открыл дверь: «Сюда, Герберт». В дверях появился мой жених, да так и замер там. Я видела, как сильна власть давнего распоряжения, и только тогда поняла, какая честь была мне оказана. Герберт, почти бестелесная фигура рядом с весомым во всех отношениях отцом, переводил изумленный взгляд с одного из нас на другого.
– Вы что, познакомились?
– Именно, – сказал его отец, взяв его за руку и ведя по кабинету. – Знаешь, Герберт, один мой друг как-то продемонстрировал мне верность его убеждения: жизнь всегда бесконечно необычнее и неожиданнее того, что может придумать человеческий разум.
– Один твой друг? – Герберт почти не сумел спрятать насмешки. – Ты хочешь сказать, твой единственный друг.
Его отец заметил издевку, но не стал его укорять. Вместо этого он переместил свою руку от его локтя к плечу и приобнял его. На лице Герберта изумление смешалось с ужасом – это был совершенно неожиданный поворот событий.
– Герберт, должен сразу тебе сказать, что не даю согласия на этот брак. Позже я все объясню, а пока позволь мне препоручить тебе эту юную леди как друга. Такого, которого стоит беречь всю жизнь. Она такая по происхождению. Нет, Герберт, никаких вопросов. Поговорим после ужина.
Герберт посмотрел на меня в ожидании объяснений. Изумление вытеснило в его сердце страх.
– Боюсь, это правда, – сказала я. – Мы не можем пожениться. У нас… Как же это называется?.. У нас есть сродство.
– Да, – подтвердил хозяин кабинета. – Именно так. Эта юная леди уже является членом семьи. А теперь пойдемте в сад, пока не зашло солнце. Не смей дуться, Герберт. Мы не должны терять ни одной минуты впустую.
Мы втроем вышли из комнаты, и по меньшей мере двое из нас думали друг о друге.
Приготовления к мероприятиям, посвященным годовщине событий 11 сентября 2001 года, подходили к концу. Генерал Патрик Мендоза сидел в офисе, выходившем окнами во внутренний дворик, и наблюдал за тем, как сотрудники Пентагона, штат которого насчитывал двадцать три тысячи человек, двигались от одной стороны залитого солнцем дворика в форме пятиугольника к другой. Некоторые останавливались на пути, чтобы поговорить друг с другом, кто-то был занят своими собственными мыслями.
Генерал Мендоза смотрел, как накапливается почта в его электронном ящике.
