Труба была смотровой, сооруженной по тому же принципу, что и зеркальные трубки в механических крубенах. Однако возле нее не сидел наблюдатель; свет, отраженный зеркалом, перенаправлялся в крошечное отверстие у основания трубы, где было установлено отполированное выпуклое стекло. С помощью этой линзы свет попадал в темное сумрачное помещение.
Изнутри цилиндрическая стена хижины была аккуратно обита плотной тканью, чтобы не выпускать свет наружу, а посередине на полу стоял круглый стол, накрытый белоснежным листом бумаги. Конус света расходился от отверстия в потолке, освещая бумагу, будто полная луна в безоблачную ночь. Сквозь свет лениво проплывали пылинки.
Потолочная линза проецировала на бумагу наружный пейзаж: острова, горы, вулканы, гавани и города, окутанные ярким живописным сиянием золотого рассвета, с резкими очертаниями и контрастными тенями. Многомерный мир здесь превращался в плоское изображение, но в перспективе грани и линии придавали ему объем с точностью, неподвластной даже величайшим художникам Дара, ибо это было творением богов – картиной из чистого света, какую не могли скопировать ни глаз, ни кисть смертного.
Но это еще вовсе не значит, что смертные не пытались это сделать.
Рядом с бумажным экраном стояла на коленях девушка восемнадцати лет, светлокожая и белокурая, как аристократка из горных регионов Фасы. Сосредоточенно сведя брови, она макала в краску кисть из волчьей шерсти, пытаясь штрих за штрихом, мазок за мазком скопировать работу богов.
Художница так увлеклась, что внезапно раздавшийся громкий стук в дверь заставил ее вскрикнуть и выронить кисть. Девушка огорченно посмотрела на испорченную картину.
– Я же ясно распорядилась: не беспокоить меня! – крикнула она.
Ответа не последовало.
– Ну ладно, – пробормотала художница себе под нос. – Не вышло, значит не вышло. Все равно веселее рисовать самой, чем копировать божественные творения.
Она поднялась и открыла дверь в цилиндрическую хижину.
Снаружи, игриво улыбаясь, стоял ясноглазый молодой мужчина.
Ему было чуть за двадцать. Широкоплечий, смуглый, с прямыми черными волосами, он куда больше напоминал своего отца, выходца из Кокру, чем мать, уроженку Арулуги. На нем были командирские доспехи – но не боевые, а церемониальные, для ношения во дворце, изготовленные из шелка и хлопчатобумажной ткани.
– Хадо-тика! – радостно завопила девушка, заключая его в объятия. – Почему ты не написал, что приезжаешь?!
Это действительно был Фиро Гару, сын Куни Гару и Рисаны, ныне известный как император Монадэту. Но этим титулом он пользовался редко, ведь в Дара регентствовала императрица Джиа, его мачеха. Девушка же была его младшей сестрой, принцессой Фарой, дочерью Куни Гару и королевы-консорта Фины.
– Я, вообще-то, не собирался в Пан, – ответил Фиро. – Буквально в последнюю минуту решил. Дело в том… впрочем, тебе вряд ли будет интересно об этом слушать. Ада-тика, чем ты занимаешься в этой мрачной хижине? Текэ и Комэ сказали, ты тут с ночи заперлась.
– Я смотрю, ничто в этом дворце не ускользает от «плавников дирана», – чуть надувшись, сказала Фара, но тут же вновь просияла. – Впрочем, это пустяки. Тут нет никакой тайны. Эта затемненная комната – старое изобретение моделистов для обучения художников основам пропорции и перспективы. Давай покажу. – Она потащила брата в хижину, захлопнула дверь и продемонстрировала, как с помощью поворота трубы можно проецировать на экран различные ракурсы окружения.
Затем они вышли наружу.
– У тебя есть чертежи этой комнаты? – спросил восхищенный Фиро.
– В императорской библиотеке наверняка есть. Мне помогала Айя… Постой, неужели ты решил заняться живописью? – Фара знала, что Фиро увлекался всякими механизмами, сценографией и уличными фокусами, но к искусству рвения он никогда не проявлял. – Хвала Тутутике! До моего брата наконец-то дошло, что в жизни есть место не только езде на огнедышащих чудовищах!
– Да нет же! Просто я подумал, что такое устройство можно поместить на борт погружаемого механического крубена, что позволит картографам точнее зарисовывать береговые линии перед подводным нападением…
Фара закатила глаза:
– Ты, кроме войны, хоть о чем-нибудь думаешь?
– Ладно. Давай лучше поговорим… о тебе. Ты, значит, хочешь научиться рисовать предельно живые картины? Мне казалось, в твоем духе нечто более абстрактное и менее предметное. Помнишь, как в мой прошлый приезд ты прочла мне настоящую лекцию о гениальной госпоже Мире и ее портретах Гегемона, почти неотличимых от оригинала? Как там оно было: «В конце прогулки – туча грозовая, а после боя – радуга луны…»
– «И мы с тобой, кого не понимают, друг друга знать для песни не должны», – закончила Фара.
