В лесополосе, в канаве вдоль Вулф-Крик-роуд, к юго-западу от общины Хармони, названной в честь местной церкви, округ Роан, в неглубоких могилах, в мусорных мешках, перемотанных скотчем, были обнаружены останки всех троих. Дикие звери разрыли землю, привлеченные запахом, и разбросали кости.
На этот раз был проведен тщательный обыск автомобиля Джозефа Митчелла, в ходе которого обнаружены несколько замытых пятен крови в кузове, моток скотча (предположительно того самого, что и на пакетах), синий ингалятор, пуговица с куртки Тимоти Шейфера, поляроиды.
Помню, я выбежал босиком на газон, чувствуя идущую от него прохладу. Фонари еще не зажглись, в летних сумерках мерцали проблесковые маячки – красно-синие вспышки. Звон сверчков заглушал треск раций. На подъездных дорожках стояли соседи, глядя на наш дом со смесью страха и любопытства.
На плечо легла тяжелая рука, слова пролетали мимо моих ушей. Я вырвался и побежал к гаражу:
– Папа! Папа!
Кто-то попытался перехватить меня. Увернувшись, я бросился дальше.
– Держите мальчишку!
Дорогу мне перегородил здоровенный тип в униформе с рубцом на щеке и решительно сжатыми губами – помощник шерифа. На фотографии в гостиной дядя Кит улыбался от уха до уха, стоя рядом с ухмыляющимся отцом и мамой в облегающем белом платье с оголенными плечами и пышной фатой на светлых волосах.
Дядя Кит схватил меня, а я вопил и лягался, злые слезы обожгли глаза.
Отца вывели из гаража.
– ПАПА!
Он смотрел на меня, пока его, закованного в наручники, засовывали в полицейскую машину. Одними губами позвал «Дэнни» – затем дядя Кит внес меня в дом. Я перестал вырываться и обмяк, беззвучно плача. Дядя Кит посадил меня на диван, а мама, придерживаясь за живот, опустилась на колени передо мной.
– Дэн, – сказала она, убирая волосы с моего лба, – ты должен быть сильным. Ради брата, ради меня.
Она коснулась моей шеи, и я ударил ее по руке.
Ту ночь мы провели в мотеле в Чарльстоне.
Потом Рэнди Скотт – мальчик, у которого отец повесился в лесу – рассказал, что однажды мистер Митчелл окликнул его, высунувшись в окно грузовичка. Эй, Рэнди, не хочешь прокатиться? Есть одно непыльное дельце, в котором ты мог бы мне очень помочь. Если бы в тот день у Рэнди не болел живот, то, конечно, он бы принял предложение мистера Митчелла.
Тем летом я не был на речке, не катался на велике – Тима не было, а мать Рэнди запретила ему общаться со мной. Торчал либо в номере мотеля, либо в своей комнате за плотно задернутыми шторами, с книгой о ван Гоге.
Был новостной сюжет. Кадры, где находят останки. Череп, присыпанный землей, с пучком волос. Куртка, напоминающая грязную тряпку. Красный пол в гараже – просто краска, но нужный эффект был достигнут.
Отца проверяли на причастность к другим нераскрытым преступлениям, произошедшим за последние годы в штате и за его пределами. Десятки пропавших без вести детей и подростков. «Джозеф Хантер Митчелл, американский серийный убийца, который в 1987 году совершил серию из как минимум трех убийств на территории Западной Вирджинии, в городах вдоль шоссе 119».
Был конец августа, удушающая жара, когда он повесился.
Я ни разу не был на его могиле.
Приехал фургон по перевозке мебели. Мы перебрались в Ньюарк, Огайо. Родился Закари. В Ньюарке нас никто не знал.
Мне было четырнадцать, когда я впервые напился до потери сознания и незаметно для себя занял место отца: шатался пьяным по дому, наводя ужас на маленького брата. Однажды я зашел к Закари пожелать ему спокойной ночи, а он расплакался и стал звать маму. Зак готов был драться со мной до последней капли крови, когда я был трезв, но, выпивший, я внушал ему абсолютный страх. И, судя по его бледному перекошенному лицу, я хорошо с этим справлялся. Лучше всех. Видимо, страх передался ему вместе с молоком матери.
Полагаю, у каждого найдутся тяжелые эпизоды в жизни. Страдания вообще невозможно измерить, не придумали еще такую шкалу.
– Развяжи меня, – сказал я, когда Говард вошел в комнату.
Он смотрел на меня с леденящей пристальностью.
– Не шевелись, – наконец бросил он, – иначе я порежу тебе руки.
И освободил меня от стяжек.
Я встал, потирая запястья.
Говард что-то вложил в мою ладонь.
Обхватывая рукоять, я опустил взгляд. Тот самый нож, из рюкзака Кромака. Иногда детали имеют бесконечно важное значение. Иногда это все, что имеет значение.
– Я отпущу его, – тихо произнес Холт. – Только скажи.
Я представил, как бросаюсь на Говарда с ножом и он вышибает мне мозги. Смерть была бы избавлением. Впрочем, если быть до конца честным (а честность – единственный верный путь, когда в твоей руке нож), гораздо сильнее я хотел другого.
Никакого ощущения времени. Прошел час или год? Я смотрел на красную фигуру скрипача с работы Матисса «Музыка». Как его звали в мире живых? Билл Берк? Нет, Эдмунд Кромак. Теперь Эдмунд Кромак принадлежал миру Говарда Холта – подвалу и тьме. Его звали Кромак, и он больше не кричал, даже не булькал. Был настолько красным, будто его погрузили в краску и повесили сушиться. А краска продолжала капать.
Я бросил нож и заковылял прочь из комнаты.
Говард не окликнул меня.
