Говард бросил на меня короткий взгляд и снова отвернулся к дороге. Я сидел на переднем пассажирском, Майк вытянулся на заднем сиденье – лицом вниз, левая рука свесилась.
– Я помогу тебе понять кое-что еще о себе.
– Что, – монотонно произнес я.
Адреналин схлынул, оставив после себя опустошенность. В салоне работала печка, и я начал клевать носом; готов был заснуть с Холтом за рулем и трупом на заднем сиденье. Должно быть, так чувствует себя косуля, прекратившая бороться в пасти волка. В ее глазах безысходность, но не ужас. Жестоко, но все по законам природы.
Говард остановил пикап и поставил его на ручник.
– Выходи из машины. И не вздумай выкинуть какой-нибудь фокус, если не хочешь, чтобы я потащил тебя с простреленной ногой.
На кресле осталась кровь. Холод тут же забрался под одежду, нога разболелась с новой силой. Я старался не смотреть на старика.
Прихватив ружье, Говард вышел следом.
Увидев озеро, я испытал новый приступ ужаса, хотя полагал, что моя восприимчивость к ужасу притупилась шоком. Из расщелины торчал голый куст. Я отыскал взглядом точку, где спускался к озеру со стороны Ведьминого дома, затем – восточный берег (каменистый откос и стена елей), оказавшийся ощутимо ближе, хотя я по-прежнему не мог разглядеть, что скрывал ельник.
– Раздевайся, – велел Говард.
Я повернулся к нему, уверенный, что не замечу быстрого движения клинка, рассекающего мой живот, как порез на животе Кромака. Вместо этого вновь уставился в стволы ружья.
– Раздевайся, – повторил он.
Трясущимися руками я снял свитер.
– Джинсы.
– Говард…
– Не люблю повторять.
Это я знал.
Разувшись и отлепив штанину от ноги, я бросил джинсы в снег. После чего стянул футболку, заведя руки за голову и потянув за верхний край.
– Трусы.
– Я… я не захватил плавки…
Холт повел ружьем. Я снял трусы. Снег вокруг правой ступни потемнел; нога напоминала карамельную трость – белую с красными полосами, пахнущую металлической сыростью.
– Теперь – на лед.
Я спустился по камням, несколько раз едва не упав, и ступил на лед.
Каждый мой шаг сопровождали щелчки. Что-то отзывалось во мне на эти щелчки – так паук вздрагивает и замирает, когда паутина начинает дрожать… Когда земля уходит из-под ног. Или что-то уходит в землю.
Звуки далеко разносились в неподвижном воздухе над озером.
Сделав восемь шагов, я остановился.
За мной тянулась цепочка следов, состоящих из неполного отпечатка одной ступни.
– Дальше.
Я продолжил идти.
Снова и снова, словно кто-то стрелял из пистолета с глушителем, лед трескался под моими ста восьмьюдесятью пятью фунтами (хотя сейчас я наверняка весил меньше).
С деревьев, будто пепел, выдутый из костра, сорвались вороны, когда лед подо мной проломился и я с головой ушел под воду – в сосредоточие ледяного огня.
Тело стало невесомым. В ушах нарастало давление, пульс колотил в барабанные перепонки.
Чем глубже я погружался, тем крепче сжимала вода.
Когда мне было четыре, я упал в реку Элк и без единого звука пошел на дно. Клянусь, я не вспоминал об этом с тех самых пор. Руки отца, тянущие меня к поверхности, к новой боли. И слова, пришедшие из дальнего уголка памяти: «Все мы сделаны из одного теста, Дэнни».
Хватая ртом воздух, я цеплялся за лед. Почему-то адски болели пальцы на ногах, а холодный воздух обжигал кожу сильнее воды. Все мы сделаны из одного теста. Вот только хорошие послушные парни умирают первыми, а бунтари доживают до финала и им достаются все женщины.
Когда я выбрался на лед, меня начало выворачивать озерной водой. Я кашлял, пока не содрал горло. После чего пополз к берегу. Сосуды сузились, рана на ноге больше не кровила. Я полз и думал о долбаных моржах. Морж помогает себе передвигаться по мерзлому грунту и льду – нет, не своим моржовым прибором, а клыками, в том числе благодаря мощной шее и ластам. Думал о своем хозяйстве, о том, что, вероятно, больше не смогу полюбить Вивиан так, как мужчина способен любить женщину, потому что у меня там все к чертям смерзлось.
На берегу я свалился лицом в снег.
– Если не будешь двигаться, то умрешь, – сказал Говард.
Я принялся натягивать футболку и свитер. Пальцы ломило от боли. Поднявшись на ноги, нацепил трусы и джинсы, но зашнуровать ботинки не успел – прерывисто втянул бритвенно-острый воздух носом и потерял сознание.
Кто-то бил меня по щекам. Разлепив замерзшие ресницы, я открыл глаза и повернул голову. Говард опустился на корточки рядом со мной.
– Ну что, ты готов умереть?
Я поднялся на ноги и захромал к машине.
Полагаю, это и был ответ.
Забравшись в спальник, я собрался задохнуться в нем, как в брюхе змеи. Майк Хенли умер по моей вине. Хотелось бы убедить себя, что он просто проезжал мимо и я не имею к произошедшему ни малейшего отношения. Что угодно, лишь бы его смерть хоть в незначительной степени была не на моей совести. Но разве существует единица измерения, позволяющая определить, насколько ваша совесть обременена?
Мне не забыть его лица – я смотрел на него в момент, когда все произошло. Как смотрел в лицо Холта, Питера Бакли, Кромака.
– Голоден?
– Убирайся.
– Дэн, нам надо поговорить.
