– Мне не о чем с тобой разговаривать, сучара.
– Это касается твоего отбытия.
Я сел в спальнике.
– Ты отпускаешь меня?
Холт устремил взгляд, потухший и беспредметный, куда-то в глубину коридора, где мимо дверей шуршала подошвами своих многочисленных ног тьма с головой лося. Впервые я видел его уставшим.
– Идем к озеру. Ветер стих, в лесу прекрасно.
Правая штанина по-прежнему была сырой от крови.
– Позволь взглянуть на твою ногу.
– Нет, – отрезал я.
Мы спускались к озеру. В просветах туч сверкали звезды. Уже достаточно стемнело, и я не видел его лица, только высокий силуэт, напоминающий длинное лезвие.
– Я уезжаю, – сказал Говард, – первого февраля.
– Куда?
Я почувствовал его взгляд, будто нож, приставленный к горлу, готовый полоснуть.
– Ты можешь уехать со мной. Начать все заново.
Темнота закачалась. Однако Холт говорил не о картине.
– У меня не получится.
– Думаю, получится, если ты захочешь.
– Оставить все… Вивиан…
– Тебе решать. Я буду ждать тебя в особняке первого февраля, до полудня.
Над головой что-то пронзительно закричало. Я включил фонарь и направил луч света на ветви бальзамического тополя. В двадцати футах над землей сидел мохноногий сыч – небольшой, с крупной головой, коротким коричневым хвостом и огромными желтыми глазами. Посмотрев на меня, сыч утратил ко мне интерес. Я опустил фонарь. Пусть стережет свою жертву, нападает, пускает кровь.
– Что, если я не вернусь?
– Тогда я уеду, и ты больше не увидишь меня.
Вернувшись домой, я забрался в ледяной спальный мешок. Нет, не домой – в Ведьмин дом. Ведьмин дом – не мой дом. Мой дом на Холлоу-драйв.
В темноте комнат, коридоров, лестниц что-то стучало, поскрипывало и щелкало. В этом был свой ритм, будто биение всепрощающего материнского сердца.
На следующее утро, счистив снег с капота и крыши, расчистив ветровое стекло и зеркала, я оказался в комфорте премиум-класса после холодной дыры подвала. На пассажирском сиденье лежали мои часы и швейцарский нож. Должно быть, остальное Говард сунул в багажник. Так или иначе, все это больше не имело значения.
Я вставил ключ в замок зажигания… и не смог повернуть его. Сейчас раздастся стук в боковое окно, я поверну голову и увижу стволы ружья, как много раз до этого. Однако на этот раз они выстрелят: ослепительная вспышка, вонь горячего металла, обжигающие сгустки крови и воспоминаний разлетятся по всему салону.
Прошлое имеет над тобой только ту власть, какой ты сам его наделяешь… Если ты постараешься, то покинешь это место по-настоящему сильным… Ты такой трус, что даже не способен признать существование своих желаний… Вот почему твои руки дрожат, а мои твердые, как камень.
Я медленно повернул голову.
В окне никого не было.
Часть меня тянулась к людям. Другой нравился подвал. Третья наблюдала со стороны, не чувствуя ни жалости, ни сожаления. Зверь, которого выпустили из клетки, разрешили вернуться в лес. Но хотел ли он покидать клетку? Кажется, она никогда не была заперта.
Единственное, что я намеренно взял с собой из Ведьминого дома, была фотография Вивиан.
Включив радио, я перепрыгивал с рождественской музыки на джаз, с джаза на рекламу, с рекламы – на выпуск новостей. На новостях запнулся, но все же заставил себя переключить радиостанцию. Впрочем, если ее имя я мог постараться забыть, то пижамную кофту буду помнить до конца своих дней.
На шоссе 123 я надавил на газ. Автомобиль только этого и ждал. Скорость привела меня в восторг. Все может закончиться здесь и сейчас, достаточно отстегнуть ремень безопасности и отпустить руль. Я вдруг осознал, что уже сделал это, когда из-за поворота показался минивэн. Сколько в нем детишек? Они хотят увидеть водопады перед Рождеством… Я выровнял автомобиль и пронесся мимо минивэна, мельком заметив лицо ребенка. Cuttin Crew тем временем заполнял салон своей знаменитой рок-балладой 86-го года: «Я просто умер в твоих объятиях».
За девять с половиной часов, преодолев более пятисот пятидесяти миль, я остановился лишь раз – залить полный бак и купить энергетик. Покинув Мичиган, я катил через Толедо, Порт Клинтон, огибая озеро Эри. Через Кливленд, по шоссе 90. Миновал небоскреб, напоминавший серебристое долото, где работал Уильям. Мимо пристаней, парков, домов. И наконец огни мегаполиса остались позади. Передо мной лежало двухполосное шоссе в коридоре деревьев и снега, ведущее к Шардону.
Правильно ли мы с Говардом поступили? Правосудие или кровь? Душу Эдмунда Кромака не бросят на весы, он не выслушает приговора, его имя не станет синонимом монстра, как имя Джозефа Митчелла.
Что бы выбрал отец, потерявший дочь: правосудие или кровь? Передал бы Кромака полиции? А потом? Видеть его на заседаниях суда в чистой тюремной форме, в окружении охранников, стерегущих его права, безопасность, душу. Не иметь возможности прикоснуться к нему. Взять нож, выпустить из него кровь, вырезать из него душу и бросить ее в землю.
Так правосудие или кровь? Что бы отдал человек, у которого отняли ребенка, за одно или другое? И что отдал я, чтобы сбежать?
Ответ один: все.
Кромак тоже сбежал. Как и мой отец. А смерть обнуляет все.
