Он мог понять растерянность и недоверие со стороны альфы, ведь его запах действительно изменился, и Дэона, естественно, это насторожило, но в отношениях должно быть доверие, и, если бы Вилар хотел, если бы любил так же, как клялся в этом, он бы пришел к нему, поговорил бы с ним, попытался бы узнать и понять, подставил бы свое плечо, но мужчина не сделал этого, хотя Ян мог простить возлюбленному даже это. Да, мог и простил бы, если бы… если бы альфа не отдал его на потеху своему отцу, тем самым, как трус, молчаливо, стыдясь посмотреть ему в глаза, оборвал их связь, поставив именно тут точку, после которой он стал бы подстилкой аль-шей и сосудом для магически сильных детей. Омерзительно – вот как воспринимал все это омега и, конечно же, простить не мог, как и обещал альфе, пусть и любил. Теперь сын – смысл его жизни.
Едва слышные шаги в коридоре, приглушенные, вкрадчивые, медленные, но все равно слегка неосторожные, тяжеловатые, обрывистые, заставили Яна замереть посреди комнаты, прислушиваясь. Это точно был не Завир, он бы его почувствовал, узнал, распознал бы его поступь среди сотен других, но сомнений тоже не было – кто-то в столь поздний час пришел именно к нему, причем пришел явно не с разрешения или же повеления аль-шей.
Дверь отворилась бесшумно, плавно, рассекая воздух острыми углами, царапая ворсинки ковра и нерешительно замирая, зияя перед взором Риверса чернотой коридора восточной башни. Ян напрягся, когда из темноты, опасливо переступив порог, ему навстречу шагнула фигура, тоже замерев. Легкий хлопок двери, после которого сердце омеги пропустило удар, чтобы после с разрывающейся болью удариться о ребра. Огонек свечи пыхнул и потух. Холодный воздух растрепал багряные волосы мольфара. Взгляд встретился с взглядом. И ледяная синева глаз Яна в своей расширяющейся черноте зрачка таки не смогла сдержать волну вырвавшегося из глубин его души страха.
========== Глава 19. ==========
Наверное, за этот месяц он должен был уже привыкнуть к тишине и мимолетности происходящего, но, почему-то, не привык. Сейчас предыдущие двести лет его жизни казались омеге единым мигом, вспышкой, ярким светом, даже несмотря на то, что его путь воина был нелегким, обрывистым и ухабистым, но эти дни, недели, которые складывались в вереницу серого, однотипного бессмыслия, показались Ноэлю вечностью.
Трудно, будучи воином, смириться с тем, что твои собратья, подчиненные, друзья и возлюбленный каждый день рискуют своей жизнью, в то время как ты сам прикован к постели и слаб, как новорожденный. Трудно, будучи омегой, осознавать, что ты пустой, оскверненный, склеенный из осколков сосуд, который прекрасен лишь внешне, а внутри весь испещрен глубокими, ноющими тупой болью трещинами. Трудно, будучи супругом, смотреть своему альфе в глаза и видеть в них сожаление, страдание и вину, которые мешаются с нежностью, заботой и любовью, на которые ты больше не заслуживаешь. Трудно, но возможно идти дальше, хотя существование больше и не походит на прежнюю жизнь, а все приоритеты отныне сводятся к служению государству.
Ассасин не должен думать о том, чтобы оборвать свою жизнь с помощью шнурка или кинжала. Ассасин просто не имеет права об этом думать, и не только потому, что цена за столь низменный поступок очень высока, а и потому, что не пристало сильному воину поддаваться слабостям, даже если эти слабости рождены пламенем душевной боли. А Ноэль думал. Много раз. И каждый раз, уже отрешившись от всего сущего, собравшись с духом и приняв решение, замирал, понимая, что не может двинуться с места, что в песчинке от последнего шага его словно кто-то удерживает за руку, мягко сжимая пальцы на его запястье. Невероятно теплы пальцы. И такое знакомое, родное прикосновение.
Конечно же, Ноэль понимал, что он думает о подлых вещах, ведь, несмотря ни на что, Арт любит его и не собирается отказываться от него только потому, что какие-то там лекари, посоветовавшись, решили, что он больше не сможет понести, наоборот – он верит в то, что сила их с супругом чувств сможет преодолеть скверну, но все же… Он – омега, и он чувствовал, что лекари правы, и что ему уже никогда не познать счастье отцовства, а вот Арт… Альфа молод, красив, силен, завиден, как мужчина и воин, у него ещё вся жизнь впереди, и Ноэль боялся такого будущего. Любовь – да, но род Торвальдов не должен прекратить свое существование: этого, во-первых, не допустит аль-шей, а, во-вторых, он и сам понимал важность и для Арта, и для государства наследников, владеющих сущностью огня, - и именно поэтому омега не хотел обременять супруга своим существованием, бесплодным и бесцельным. Рано или поздно… по желанию Арта или же по велению аль-шей… неизбежно это или же станет следствием каких-то событий… но альфа оставит его, оставит ради здорового омеги, способного родить ему сыновей. Нет, он не сомневался в супруге, понимая, что этот миг настанет не сегодня и не завтра, что, возможно, пройдет не одно десятилетие или столетие, но исход все равно будет один – тихое одиночество, в котором Ноэль уже сейчас сходил с ума.
