– Это бывает. Иногда песня должна отлежаться. Наш тебе совет: дорабатывай уже сочинённые песни и складывай новые. Учись на известных. Совершенствуйся. При должном старании ты достигнешь успеха. – Братья ободряюще ей улыбнулись и взошли на помост.
Их песня славила солнечный весенний день.
К своему удивлению, Рин услышала свое «имя» в числе прошедших во второй тур. Альгер и Гарет тоже прошли. Тем, кто не нашёл места на постоялых дворах, но ещё участвовал, предложили ночлег и ужин в доме для почётных гостей. Туда-то и прошла Рин вместе с новыми знакомыми – не без дрожи в коленях, ещё не до конца веря в успех. Прошла, хотя не занималась год! Не осрамиться бы на следующий день…
Поднимаясь после ужина на второй этаж, Рин заметила на стене нечто странное. Стена была увешана картинами, но одна притянула взгляд девушки так, что она даже остановилась. А пожалуй, даже три…
Это был триптих. Слева была изображена девушка в синем платье, расшитом золотом, с золотым же поясом. Она держала арфу. Хотя волосы у девушки на картине были не русые, а золотистые, да и выглядела она лет на семнадцать-восемнадцать, всё же Рин отметила в ней сходство с собой – разрезом и выражением глаз, ищущим и беспокойным, но решительным лицом.
В центре, вполоборота к зрителю, стоял человек в зелёном, скрестив руки на груди – так он удерживал книгу и свиток. Его взгляд был обращён вдаль и от этого слегка затуманен. Один рукав – слегка испачкан чернилами и песком. «Поэт», – догадалась Рин. «Где-то я уже видела похожую картину, это точно поэт! На другой он держит перо, а на столе лежит флейта…»
Справа же сидела черноволосая женщина средних лет в мужской одежде, с пяльцами в руках. Рядом с ней была корзиночка шёлковых клубков.
– Если вложить всю душу в своё творение, оно оживёт. И принесёт счастье создателю… - донёсся откуда-то справа мягкий спокойный голос. – Не хотите ли услышать историю со счастливым концом, юная кири?
Девушка осторожно повернулась на голос. В пяти шагах, у окна, на стуле сидел Игнациус. Рядом стоял ещё один стул.
– Историю? Не сказку? – удивлённо спросила она.
– Именно историю. Присядьте, она достаточно длинна, хоть ещё не закончилась.
– Как это? – Рин в недоумении подошла и села на свободный стул. – Я не совсем понимаю…
– Вас ведь заинтересовали три картины: метафора поэта. Художника и музыканта. Это так? – маг улыбнулся.
– Да, это правда. Это три части одной картины?
– Вы угадали. Я хочу поведать вам историю той, что её написала.
– И она ещё не закончилась?
– Да. Все герои сейчас в добром здравии и счастливы, поверьте. Злодеи же получили справедливое возмездие. А это нечасто происходит, не так ли?
– Расскажите. – Рин навострила уши и уставилась на мага в полутьме.
– Извольте. Затем вы узнаете то, что касается уже лично вас.
– Я готова слушать.
Маг извлёк из сумки конверт и рукопись, перевязанную тесьмой. На первом листе было написано:
История Глори из Мерока.
Глава 5. Ничто не случайно
Холодный осенний день. Небо затянуто тучами. Ни одного солнечного луча – городская улица серая, как никогда. Пройдя по ней, можно увидеть городской рынок. Люди кутаются в плащи, стараются до дождя найти необходимое. У одной из стен разместился небольшой стол с вышитыми картинами. Рядом с ним - несколько холстов в простых рамах, прислонённых к стене. А вот и художница – за мольбертом, на шатком табурете. На рукаве куртки виднеется нашивка одного из казначейств. Лицо печальное, как будто отражающее суть погоды – без надежды на солнце.
По одному из переулков, нагруженные книгами, пробираются двое: поэт, примерно двадцати шести лет, и девочка-подросток. Идут медленно, часто останавливаясь, рассматривают всё вокруг. Поэт что-то говорит своей спутнице, та внимательно слушает и изредка что-то отвечает. Беседа напоминает урок. Давайте прислушаемся: может, узнаем что-то важное для нас.
– Самая большая опасность для поэта, наряду с гордыней – это творить без сердца, без души, ради нескольких золотых приукрашивать пороки и чернить добродетель. Вам, должно быть, известны образцы подобного творчества.
– Да, известны. Я поняла вас, дорогой брат, – тяжёлые книги оттягивали девочке руки. Их было всего три, но довольно внушительных. Утешало то, что поэт нёс пять. И в придачу – запас пергамента и чернил. – Вы уже сказали, что поэт должен замечать всё, потому что каждая деталь может стать решающим штрихом, способным передать суть образа. А что можно сказать о человеке, который не находит понимания в семье? Может такой человек творить?
– Опираясь на знакомые образы – может… Если найдётся хотя бы один человек, которому будет небезразлично творение. Впрочем, вы натолкнули меня на интересную мысль. – Поэт остановился и строго взглянул на девочку. – Как вы думаете, чем отличается гениальность от таланта и талант – от посредственности? Опытом? Навыками? Или все три состояния – врождённы?
– Признаться, в детстве я думала, что они врождённы, но сейчас понимаю, что ошибалась… - смутившись, сестра умолкла.
