Сократ поблагодарил его тоном, каким успокаивают испуганное животное, затем представил нас. Старик растерянно смотрел на меня, прикидывая мой возраст и оценивая внешность. «Как это возможно?» – говорили его глаза, в которых читались упрек и восхищение. Он мельком взглянул на Дафну, не вызвавшую в нем подобного волнения, и хлопнул в ладоши. К несчастью, его жест оказался лишь призрачным повтором какого-то воспоминания: его иссохшие ладони не произвели никакого звука. Но Сократ тут же повторил его жест: по дому разнесся звучный хлопок, и прибежали две служанки. По их изумленным физиономиям было ясно, что гости в доме большая редкость. Пошла суматоха, старик бранил бестолковую прислугу, никто не мог вспомнить, как принимают гостей.
– Не беспокойся ради нас, Никоклес. Мы просто зашли немного с тобой потолковать.
Видимо, что-то прозвучало не так. Задетый за живое, Никоклес засуетился еще пуще; он вознамерился предстать на должной высоте и надавал женщинам тьму противоречивых распоряжений. Наконец предложил нам сесть на скамьи, впопыхах чуть оттертые от грязи.
– Чем я обязан чести твоего посещения, дорогой Сократ? – спросил он с церемонностью, которая тотчас придала ему уверенности: он еще помнит правила гостеприимства!
– Насколько я понимаю, – заговорил Сократ, – у тебя до сих пор нет новостей о Пазеасе?
При звуке этого имени старик вздрогнул и застыл. Очевидно, оно было его наваждением и обитало в его снах – он выкрикнул его, едва пробудившись, – но он совсем не привык слышать его от других. Он очнулся и хрипло спросил с надеждой в голосе:
– А ты о нем что-то знаешь?
– Увы, нет, Никоклес.
Глаза старика наполнились слезами. На этом помятом лице чувства сменяли друг друга быстрее, чем на личике ребенка. Обернувшись к нам с Дафной, он поведал нам голосом, дрожащим от гордости:
– Пазеас, мой сын, такой храбрый мальчик… Да, такой храбрый мальчик! Самый лучший из всех!
Мы с Дафной машинально покивали, а он воодушевленно твердил:
– Такой храбрый мальчик. Такой храбрый. Истинная правда.
Сократ прервал его:
– Никто из наших послов ни в одном из городов не напал на его след. Никоклес, пришел тебе срок признать, что он уже не вернется.
– Но послушай, Пазеас не мог погибнуть в бою! Иначе мне принесли бы его тело.
– Да он и не мог участвовать в войне, ему ведь не было шестнадцати.
– Почему бы не порыскать в Спарте? Как я слышал, были ведь первые столкновения со спартанцами? Наверняка он у них в плену.
– Спартанцы не обременяют себя пленниками, они их убивают.
– Значит, они оставили его в живых! Конечно, включили его в свое войско. Такой храбрый мальчик.
Он твердил имя Пазеаса и повторял одну и ту же фразу. И заливался слезами. Сократ взял его за руки:
– Наши спартанские шпионы до сих пор ничего о нем не слышали. Твой мальчик пропал четыре года назад, и я тебе сто раз говорил, что надо примириться с его смертью. Если бы он был жив, он нашел бы способ подать тебе знак. Он так любил вас обоих, Исмену и тебя. Такой храбрый мальчик…
Ошеломленный тем, что Сократ посмел отнять его присказку, Никоклес сдался и уронил голову.
– Как себя чувствует Исмена, твоя супруга?
Никоклес оживился и прокричал:
– Очень хорошо! Очень хорошо!
Сократ скептически посмотрел на него и сменил тему, перейдя к цели этого визита:
– Ничто не заменит тебе сына – силу, молодость, радость, которыми он наполнял этот дом. И все же я знаю, как ты сможешь напитать свою жизнь силой, молодостью и радостью. Посмотри на Аргуса и Дафну. Они прекрасны, и они любят друг друга; они могли бы жить подле тебя.
Никоклес посмотрел на нас приветливо, но не понимал, куда Сократ клонит.
– Дафна, сестра моей супруги, – продолжил Сократ, – желает соединить свою жизнь с этим красавцем из Дельф. Они могли бы жить здесь, способствовать процветанию фермы и заботиться о вас, когда придет время.
– Время уже пришло, – вздохнул старик.
– Для тебя – конечно, но для Исмены? Хоть она и поздно родила Пазеаса, все же она не так стара, как ты. Что станет с ней, когда тебя не станет? Ты об этом задумывался?
Старичок забеспокоился:
– Я чувствую себя хорошо, Исмена тоже. О чем ты поешь, Сократ?
– Я пою тебе песню счастья. Я хочу, чтобы радость снова наполнила твой дом, что произойдет стараниями этой молодой пары.
Старик посмотрел на нас снизу вверх и дружелюбно подмигнул, – мол, вы мне очень нравитесь, но я не понимаю, что происходит.
– А им-то это зачем?
– Потому что благодаря тебе их сыновья станут гражданами. Представь себя в окружении озорников, которые будут называть тебя дедом.
Такая перспектива восхитила Никоклеса, и в его глазах промелькнула искорка; но от счастья он давно отвык, а потому покачал головой.
– Зачем? – отбивался он.
– Дафна – афинянка, но Аргус – уроженец Дельф. Их сыновья, пусть даже рожденные в Афинах, никогда не станут гражданами. Однако если ты согласишься – станут.
– Если я соглашусь с чем?
– Позволить Аргусу получить афинское гражданство.
– Но это не в моей власти.
– В твоей! Если всенародно объявишь, что твой сын вернулся. И представишь Аргуса фратрии как своего сына. И внесешь его в книгу записей дема.
