Никоклес оцепенел. Его перекосило от гнева, землистая кожа вспыхнула алыми пятнами. Он вскочил, изогнулся и ринулся на меня, замер и нацелился плюнуть мне в лицо, но в последний миг упал мне на грудь и разрыдался:
– Ты не мой сын.
Пока я обнимал это щуплое тело, вмешался Сократ:
– Конечно, он не твой сын. Никто не заменит тебе твоего сына. Но дай шанс этой молодой чете, которая в долгу не останется и обогреет твою старость. Никто не подвергнет сомнению твои слова. Последний раз твои соседи видели пятнадцатилетнего подростка. Четыре года спустя он вполне мог бы стать таким, как этот парень.
Никоклес отстранил меня и придирчиво с ног до головы осмотрел.
В этот миг из дальних покоев дома вышла женщина; ее поддерживали две рабыни. Она проковыляла к единственному окну, рухнула на стоявшее подле него сиденье и устремила взор на улицу.
Сократ подошел к ней и сказал несколько любезных слов. Исмена никак не отозвалась. Никоклес смущенно засеменил к ним:
– Говори с ней погромче, она стала туговата на ухо.
Сократ предпринял новую попытку и произнес приветствие громче. Никоклес хихикнул:
– Вот хитрюга! Нарочно нас дразнит.
И он замельтешил перед ней, тормоша ее так и эдак, вскрикивая и гримасничая:
– Как ты сегодня, мамуля?
Присутствие Исмены казалось призрачным, она была здесь и не здесь. Опрятная, с полуседыми волосами, едва приглаженными небрежной рукой, она была скована единственным чувством: ожиданием. Этой затворницы уже не достигало ни одно слово. Поблекшие глаза смотрели на луч света, прорвавшийся сквозь ставни, но ничего не замечали; отвисшие нижние веки, бледные с кровяными прожилками, свидетельствовали о потоках пролитых слез, а темные круги вокруг глаз говорили о бессонных ночах, умножавших ее тягостную усталость. Отсутствие сына тяжким гнетом лежало на ее днях и ночах. Это отсутствие уничтожало ее. Под изношенной пружиной ожидания угадывалось желание смерти. Зачем жить, если сын мертв?
Служанки принесли фрукты и вино.
– Угощайтесь! – возликовал старик. – Сейчас и пирожки подоспеют!
Понятно, что кого-то из прислуги отправили к соседям одолжиться сладостями на меду. Тем временем Никоклес хлопотал, чтобы мы непременно отпробовали сушеных фиг, и покачивал чашу под носом у Исмены:
– Ну, мамуля, твои любимые лакомства.
Она не шевельнулась. Хихикая и подмигивая, он с заговорщицкой ухмылкой прокомментировал:
– Исмена следит за фигурой. Как ее ни спросишь, скажет, что уже откушала. Ах, кокетка!
Сократ торжественно взял его за руку:
– Что ты скажешь на мое предложение?
Глаза Никоклеса затуманились.
– Эти молодые люди мне очень нравятся, но Пазеас вернется. Такой храбрый мальчик! Кто усомнится, что в один прекрасный день Пазеас к нам заглянет… Ведь я всегда держу дверь открытой на этот случай. Ведь так, мамуля?
Исмена не шелохнулась, но Никоклес убедил себя, что она подтвердила его слова. Решительно, он всеми силами отрицал действительность. Я склонился к Сократу и шепнул ему:
– Пожалуйста, пойдем отсюда.
Сократ огорченно кивнул. Он подошел к Исмене, пожелал ей на прощание всех благ и шагнул к двери. Из сочувствия к Никоклесу я тоже подошел к Исмене и вежливо откланялся.
Ресницы Исмены вздрогнули, будто ей на лоб упала капля дождя, и женщина медленно развернулась.
Она всматривалась в меня с поразительной остротой. Что-то во мне искала. На кожу лица вернулись краски, глаза засветились. В какой-то миг ей показалось, что искомое найдено, она просияла, и ее губ коснулась слабая, несказанно нежная улыбка; она протянула руку, готовую коснуться моей щеки. Но рука тут же упала, взор потух, тело безвольно обмякло, будто лишившись опоры.
Никоклес стал свидетелем мимолетного возрождения супруги. Он был потрясен; он уловил лишь восторг, испытанный ею при виде меня, и не заметил последовавшего за ним разочарования. Он так стремительно вскочил, что его суставы захрустели, и схватил Сократа за локоть:
– Я согласен, принимаю твое предложение, Сократ!
Я обернулся к Дафне. Она смутилась, как и я; к облегчению примешивалось и сочувствие к несчастным старикам, и смутное предчувствие нашего собственного будущего.
А в самой глубине моего существа всколыхнулось кое-что еще: на секунду, а может, и меньше, пока Исмена пожирала меня взглядом, в глубине ее глаз я узнал материнскую любовь – любовь своей матери: на мгновение мама явилась мне, и я тоже на миг поверил в это возрождение.
Мухи снялись с насиженного места и заметались по комнате. Повисла тревожная тишина. Нам следовало радоваться, но сердце обливалось кровью.
Нас с Дафной снедало нетерпение. По общему согласию с Сократом мы решили, что не будем представляться близким – семье, соседям, друзьям, ученикам, – пока Никоклес не сделает своего торжественного объявления; мое вхождение в афинское общество должно было свершиться под именем гражданина Пазеаса, и сюрприз нельзя было портить. Наша договоренность требовала от меня терпения. После нашего возвращения от Никоклеса Сократ держал меня взаперти, запретив выходить на улицу, а Ксантиппа следила, чтобы я соблюдал этот приказ.
