Я был свободен, но в пределах тюрьмы. И еще… Мне отвели дальнюю слепую комнатушку, и видеться с Дафной мне разрешалось лишь под присмотром Ксантиппы. Соседи донесли ей, что Дафна по возвращении из Дельф бегала по ночам к любовнику, и бдительная сестрица догадывалась, что наши отношения не вполне целомудренны, но притворялась, будто о том не знала, или, вернее, старалась затушевать этот факт, исключая даже предположение о нем.
Ксантиппа наводила ужас на всех, кто имел с ней дело. За исключением Сократа. Никому не удавалось ее умаслить. Оказать сопротивление? Вспыхнет настоящая война. Уклониться от боя, пойдя на попятный? Она сочтет вас бесхарактерной размазней. Задобрить ее, одарив головкой любимого сыра? Она заворчит, что никогда ей не сбросить лишний вес, если ее будут так откармливать. А если вы забудете принести этот самый сыр? Она брызгала слюной, бесилась, чертыхалась и вопила, что живет среди бессердечных эгоистов. Сократ не возвращался к ужину? Она с бранью кидалась на него, когда он приходил. Сократ возвращался к ужину? «Ах, сегодня тебе не с кем было провести вечер?» Если кто-то решался отпустить ей комплимент, он получал звание лицемера. А кто комплимента ей не отпускал, считался жестоким обидчиком. Она всегда была настороже, остро реагировала на каждое слово, откликалась на каждый вопрос, вспыхивала мгновенно. Как и Дафна. Но если младшая встречала всякое событие с благодарностью, то старшую все злило. Казалось, из этих двух сестер, живых и восприимчивых, младшей все было дано сполна, а старшую обделили. Несомненно, старшая полагала, что жизнь с давних пор обходится с ней чересчур сурово. Что побуждало ее так думать? Виной тот миг, когда она осознала свое уродство? Думаю, один человек вполне мог бы ее усмирить – ее муж; но то ли Сократ не знал, как за это взяться, то ли она стала жертвой своей роли жертвы, и эта мертвая зыбь сотрясала их отношения.
– Во всяком случае, благодаря тебе Сократ стал чаще бывать дома, – однажды проворчала она в мой адрес. – Он никогда не мог устоять перед молодыми бездельниками… Что он воображает в окружении молодых смазливых юнцов? Что он помолодеет и похорошеет? Бедняга…
Сократ приводил меня в смущение. Когда мы оказывались вместе, он с удовольствием меня разглядывал и этого удовольствия не скрывал, находились ли мы вдвоем или с кем-то еще.
– Красивый и неглупый, – нередко заключал он, полюбовавшись мной.
Очевидно, Дафна находила такое поведение нормальным; она не только не возмущалась, но и подтверждала слова Сократа, согласно кивая.
– Как только станешь гражданином, – сказал он как-то вечером, – пойдем с тобой вместе в гимнасий! Вот уж где я на тебя налюбуюсь.
Я вздрогнул. Мужчины тренировались в гимнасии обнаженными, но Сократ переступил черту, выражая нетерпение увидеть меня голым. Вместо того чтобы напрямик поинтересоваться насчет его фантазий, я пробормотал:
– А каким спортом ты занимаешься в гимнасии?
Он расхохотался:
– Никаким. Если только нельзя назвать спортом наблюдение и болтовню. А что касается физической активности, я достаточно двигаюсь по афинским улицам. Известно ли тебе, что я даю уроки на ходу? Ноги оказались лучшими друзьями мыслей. Чем лучше они разогреты, тем чище мысли шлифуются. И нет такой задачи, которая не разрешилась бы хорошей прогулкой. Улица – это моя мыслильня[17].
Наш диалог уже свернул в другую сторону, и я почти устыдился, что заподозрил Сократа в непотребных происках. Этот человек, как никто другой, культивировал искусство беседы; глядя с тех высот, куда его заносил разум, он поддерживал разговор не только с собеседником, но и с самим собой, никогда не застревая на одной мысли надолго, захватывая другую, на короткое время уживаясь с ней, затем бросая ее ради новой, и был столь же рассудителен в деталях, сколь небрежен в общем ходе рассуждений.
Дафна постоянно курсировала между Афинами и фермой Никоклеса, чтобы из первых рук собрать побольше сведений о Пазеасе. Вытянуть из старика что-либо, кроме его неизменной песенки «Такой храбрый мальчик! Да, такой храбрый…» было непросто и требовало деликатности и терпения. Ну а Исмена, после того как мимолетно увидела во мне своего сына, больше из прострации не выходила. Вечерами я старательно вживался в образ Пазеаса, усваивал его привычки и пристрастия, слушал о них рассказы, запоминал имена соседей, а Дафна с Ксантиппой исправляли мой акцент, дабы я говорил как истинный афинянин.
Мне эти приготовления были противны, а Дафне приятны, потому что добавляли нашей связи романтизма. Несмотря на ее ясность, открытость и честность, ей безумно нравились секреты и ухищрения; она находила, что любовь с привкусом тайны становится более чарующей.
Мы узнали, что Гиппократ покинул Афины. Это известие было мне на руку, поскольку он знал меня под именем Аргуса, уроженца Дельф, отпрыска Подалирия, сына Асклепия.
Оставалось разобраться с братьями Дурисом и Калабисом.
