– Вовсе нет! Но я чувствую умиротворение. Я всегда боролся не с другими, а с собой. Я видел свой предел и отодвигал его. За все эти годы у меня был единственный соперник: ребенок, которым я когда-то был. Но после стольких испытаний и успехов я удовлетворен, я больше не питаю к себе отвращения. И теперь я достаточно зрел и не хочу думать только о себе – я мечтаю посвятить время супруге и своим мальчикам.
В этот момент к нему подошел боксер Гиппомахос.
– Готов? – бросил он, заносчиво и воинственно расставив ноги.
Леонидас на него взглянул. Я увидел, что он находит этого типа до смешного самонадеянным.
– Готов! – отозвался он.
Вставая, он снял и передал мне перстень с печаткой, который мог бы поранить соперника, и шепнул на ухо:
– Тем не менее я пойду, не волнуйся. Ничего другого я не умею.
Не столь мощный, как Леонидас, кривоногий Гиппомахос был наделен умеренно развитой мускулатурой; он так брыкался, что казалось, будто в его лиловых жилах кровь бьет ключом. Черные глаза под низким лбом блестели злобой; на голове красовалась круглая шапочка, удерживаемая подбородным ремнем. Едва зайдя на площадку, он кинулся на Леонидаса и принялся неистово его колошматить. Леонидас отбросил его, отмахнувшись как от мухи. Тогда они, приглядываясь друг к другу, задвигались по кругу. Один – внимательно и экономно, другой – хаотично и лихорадочно. Первый рассчитывал, второй выбивался из сил. Бесноватый задор Гиппомахоса утомлял не только Леонидаса, но и нас, зрителей. Гиппомахос бросался вперед, лупил, получал ответную взбучку удвоенной силы, рушился на землю. Его падений уже не считали. Но он овладевал собой и снова наскакивал, все более бестолково, беспорядочно и остервенело. Тогда чемпион решил поставить точку: он опрокинул Гиппохамоса и стиснул его ногами. Тому следовало признать поражение, подняв средний палец, но он лез из кожи вон, продолжая извиваться, щипаться, царапаться и пытаясь любыми уловками ослабить победителя. Леонидасу оставалось либо еще сильнее стиснуть строптивца, рискуя проломить ему грудную клетку, либо отпустить. Он великодушно выбрал второе, и Гиппохамос, хихикая, счел такую развязку своей победой.
Это было чистым безумием, но драчун снова бросился в бой. Леонидас мигом поставил его на колени и зажал голову мощными бицепсами. Но побежденный и теперь не желал сдаваться. Леонидас, потеряв терпение, взревел:
– Что делать с упрямцем, который не хочет признать проигрыша?
– Да чтоб я проиграл? – проскрежетал бедняга. – Никогда. Лучше сдохнуть.
– Не заводи меня! Не то проломлю твою черепушку, как ореховую скорлупу.
Считая дело улаженным, Леонидас ослабил хватку.
Красный как рак, ошарашенный Гиппохамос отдышался не сразу. На висках у него вздулись пунцовые кровоподтеки. Но, едва придя в себя, он снова бросился на Леонидаса – драл его ногтями, царапал, хватал за член, дергал за волосы. Леонидас остановил эту свистопляску апперкотом, и Гиппохамос эффектно отлетел вверх.
– Злоба – родная сестра глупости, – буркнул чемпион и сплюнул в сторону.
Но безумца было не остановить: он снова вскочил на ноги и ринулся в бой, визжа от злости. Леонидас снова стиснул его и перекрыл ему дыхание:
– Хочешь умереть?
Гиппохамос барахтался из последних сил, на губах его выступила пена, щеки разбухли, вены вздулись и едва не лопались. Леонидас в отчаянии влепил ему пощечину, и упрямец упал без чувств.
Наконец утихнув, Гиппохамос со скрещенными руками недвижно лежал на спине; лицо его было залито кровью.
Леонидас выпрямился и вытер руки:
– Ну и дурень!
Признаюсь, что по прошествии нескольких месяцев у моих тренировок появился привкус победы.
К советам Тасоса Леонидас добавлял свои, и такое состязание шло на пользу делу. Владея всеми видами борьбы, он обучал меня боевому искусству, в котором мне предстояло блеснуть в ходе пятиборья: борьба в стойке, без ударов кулаком и ногой, запрещено хватать противника за тестикулы, захват разрешен только выше пояса. Цель – трижды бросить противника так, чтобы он коснулся земли боком, спиной или плечом. У Леонидаса был наработан большой репертуар приемов, от «буйной кобылы», когда борец хватал соперника за руку и перекидывал через плечо, отправляя спиной в партер, до «захвата Посейдона», когда борец захватывал соперника за бедра, поднимал и выбрасывал вдаль головой вперед. Я осваивал и контрприемы, один за другим: уходы от удара противника, уклонение нырком, упругий отход. Обучая меня приемам, Леонидас показывал и как принимать их, когда их жертвой становлюсь я.
После тренировок он добродушно со мной болтал:
– Ведь какой это благородный спорт – борьба! В ней больше запретов, чем разрешений, она требует мастерства, ведет к совершенствованию, развивает стиль. В сравнении с ней кулачный бой и панкратион ведут к анархии. В них важна только сила.
– Не думаю, Леонидас. Поступки, не сопряженные с риском, почестей не принесут.
