– Афины – это большая постель, Аргус, а гимнасий – ее центр. Все завязывается тут. Афинский гражданин женится только в тридцать. Представь себе, как он развлекается до этого… А многие сохраняют привычки и после тридцати. Где ты поселился?
– У Пирриаса.
– У тебя есть женщина?
– Да.
– Не прикасайся к ней. А мальчик есть?
– То есть?
– Эромен?
– Но…
– К нему не прикасайся тоже. И проституток обходи стороной, даже если твой огурец зудит. Воздержание! Не расточай семя. Оставляй при себе всю кровь, и красную, и белую.
Под «белой кровью» он понимал сперму – я вспоминаю, что Гиппократ называл ее «вареной кровью».
– Потеря спермы равнозначна потере крови, – продолжил он. – Режим атлета требует целомудрия. После Игр можешь дурачиться как хочешь, но до тех пор полный запрет: никакой возни в постели! Если во время пирушки пойдут масленые шутки – убегай. Если увидишь на улице, как спариваются собаки, – отвернись.
Тасос потер лоб.
– Вот уж я намучился в прошлые годы, когда участвовал в соревнованиях! Какая тоска видеть свой сок утром, только пятно на простыне, и нельзя даже вспомнить, что снилось! Короче, всему свое время. Вот почему – ты заметил? – мы, наставники, носим либо набедренную повязку, либо кожаный бандаж, который держит пенис взаперти. Ну да! Наш огурец больше не чахнет, потому что мы наконец-то им пользуемся… На отдыхе он длинный и вялый, выползает из яичек, а не съеживается в них, как птенец в волосатом гнезде. О, в гимнасии кобеля увидишь сразу. Заруби себе на носу, Аргус: если будешь трахаться, я это мигом замечу[22].
Я едва не рассмеялся, но прикусил губу, видя его озабоченное лицо.
– А что касается кормежки, поступай как знаешь. Если ты поселился у Пирриаса, то мясца будешь лопать больше, чем обычный грек. Для атлета идеально. Еще можно молодой сыр, вино с сырым луком. И спать. Твоим усталым мускулам и связкам лучшего подспорья не сыскать, чем короткая сиеста и полноценный ночной сон.
Упоительных будней эта программа не предвещала, и я боялся встречи с Дафной на выходе из гимнасия: как сообщить ей, что отныне нам предстоит воздержание, чтобы она опять не сочла мою холодность явным доказательством того, что она уже не способна меня пленять?
Когда я с кучей предосторожностей объявил ей новость, она обрадовалась.
– Это почти ничего не меняет! – воскликнула она.
– О чем ты?
– Мы все же сможем чудно проводить время. Всего лишь надо, чтобы ты сдерживался в конце.
Я возразил ей, что не разделяю такого взгляда на целомудрие и что мне кажется трудным, а то и невозможным начинать половой акт и не доводить его до конца.
– Неужели ты испытываешь удовольствие только в этот миг? – забеспокоилась она.
– Конечно нет. Я наслаждаюсь каждым мгновением, но это вершина.
– Ты предпримешь восхождение, избегая вершины. Какая удача! Ведь с вершиной есть одна загвоздка.
– Какая?
– Стоит ее достичь, как все кончено, надо спускаться.
Простодушие Дафны делало ее игривой, отважной и неотразимой. Дафна завела привычку навещать меня в час сиесты, пробираясь в комнату, отведенную мне Пирриасом в недрах его огромного дома. Мы занимались любовью, но я не расточал своего семени. Если поначалу такая фальшивка, весьма болезненная, меня угнетала, то со временем я нашел в ней и кое-какие преимущества… Извержение семени жестко навязывает предел мужской сексуальности: после разрядки она гаснет. Оглушенность и конвульсии так напоминают агонию, что несколько веков спустя хирург Амбруаз Паре назовет этот момент маленькой смертью. Наша бесконечная любовная возня порождала до сих пор неизведанные эмоции, особую негу, которая возвращалась снова и снова и всякий раз пронзала нас счастьем. Изо дня в день Дафна превращала сносного любовника – каким я, вероятно, был – в любовника изумительного: вынужденный больше не думать о себе и доставлять удовольствие не себе, а ей, я сделался лакомкой до ее тела, до ощущений, которые мои ласки дарили ей, приводя ее ко все новым содроганиям, к множественным оргазмам; мне казалось, что пальцами, губами и членом я играю на чудесном инструменте, на Дафне – раскаленном, отрешенном и благодарном инструменте, полном вздохов, вскриков и всхлипов. Для нее все было наслаждением; для меня все было желанием. Я удовлетворял свою подругу, сам оставаясь неудовлетворенным. Какая воля! Какая власть над собой! Какой блаженный стоицизм! В моем самоотречении была особая радость, я испытывал рассудочный оргазм, даря ей телесный. И правда, я никогда ни одну женщину не боготворил так, как Дафну на протяжении этих целомудренных и чувственных месяцев своей олимпийской подготовки.
Конечно, не получая физиологической разрядки, я уходил после наших игрищ в напряжении, однако снимал его на следующий день на палестре. Растрата сил позволяла мне обрести душевное равновесие, и я вкладывал в тренировку нерастраченный пыл, подтверждая прогноз Тасоса: воздержание улучшает результаты атлета.
