Следуя совету Сократа – избегать афинского общества, пока не получил гражданства, – я перемещался между своей комнатой в доме Пирриаса и палестрой, не помышляя о чем-то еще; на раскаленном от солнца песке я встречался один на один со своим наставником Тасосом и почти не переговаривался с афинянами, упражнявшимися поблизости.
Черная повязка на голове спортсменов удерживала волосы и капли пота, но далеко не все эти юноши были охвачены предолимпийской лихорадкой: они не стремились к чемпионству, но желали приобрести хорошую физическую форму и хорошее положение в обществе. Они занимались бегом, метанием, танцами и боевыми искусствами, составлявшими полезное для тела и приятное времяпровождение. Для этого нужен был достаток, освобождающий от забот о пище, от охоты и земледелия, от всякой работы. Располагая досугом, афиняне занимались своим телом. Разумеется, в случае войны гимнасий поставлял городу воинов, и все же лбы юношей осеняла сверкающая аура беззаботности. Целью их занятий была красота. Ее культ служил знаком отличия для тех, кто посвящал ей время; долгие часы, проводимые в гимнасии, указывали на высший ранг гражданина, свободного от обыденных забот. Греки только что изобрели спорт.
Те немногие атлеты, с которыми я иногда перекидывался словом, принадлежали к кругу кулачных бойцов. У них не хватало зубов, изуродованные шрамами лица порой превращались в месиво, тела тоже были покалечены – красотой они пожертвовали. Странный выбор… Молодостью, положением и достатком обделены они не были, но вступили на путь, который корежил их лица и тела. Зачем? Геракла они предпочли Нарциссу, они хотели блистать не приятной наружностью, а храбростью, они выбрали другую красоту – красоту строптивого духа. Их тела говорили о главном их свойстве: об отваге. Кривой нос, заплывший глаз, разбитая бровь, рассеченное ухо, шрамы и следы увечий – найдется ли лучшее свидетельство доблести? Утрату миловидности они возмещали силой духа.
Их общество меня восхищало; они держались со смиренным достоинством. Дрались они весьма жестко, но вне боя вели себя деликатно и предупредительно.
Самый великолепный из них, Леонидас, меня потрясал. Он ни в чем не уступал Гераклу, притом был похож на облитую маслом скалу. Из его могучей спины вырастала мощная шея. На крепких конечностях вздувались тугие твердые мускулы; когда он сцеплял пальцы, сильные руки так сжимались, что над ними грозно вспучивалась разветвленная, полнокровная сеть вен. Над всклокоченной бородой топорщились медные завитки волос, а брови напоминали дротики, готовые метнуться вперед. Но скулы румянились при малейшем наплыве эмоций, небесная синева глаз не испортила бы и личика юной девы, а бархатистый голос выпевал фразы с пугливой робостью. В этой бычьей стати заплутал воробей.
Многократный победитель важных состязаний – Немейских игр, Пифийских, Истмийских и престижных Олимпийских, Леонидас приобрел славу, сущность и качество героя. Бытовала легенда, будто он явился на свет тщедушным, старшие братья над ним насмехались, и он наперекор судьбе, волевыми усилиями сам выстроил свое тело – что при его росте, объеме грудной клетки и ширине костных соединений было весьма сомнительно. Стоило ему появиться в гимнасии, как налетала стайка мальчишек: одни обмазывали его маслом, другие обсыпали песком, третьи терли скребницами. Одурев от благоговения, они жужжали вокруг него, как мухи, будто, прикасаясь к этому священному идолу, надеялись напитаться его силой и отхватить толику мужественности. Леонидас застывал с прикрытыми глазами и отдавался тормошению благодушно, покорно и молчаливо, уступая мальчишкам свой торс, будто вовсе и не был его владельцем. Во время тренировок пятнадцатилетние красавцы порой просили его помериться с ними силой. Хоть они едва доходили ему до подбородка, Леонидас соглашался и дарил им недолгую иллюзию, что они могут противостоять этому великану, но вскоре четким и аккуратным ударом ставил их на место, и те удовлетворенно покидали площадку.
Со мной Леонидас был более открыт. Может, чувствуя во мне непохожего на остальных, он делился мыслями, которых не поверял другим. Так, однажды он признался:
– Я не хочу участвовать в этих Олимпийских играх.
– Но почему?
Он вздохнул и отер ладонью лоб:
– У меня и без того побед хватает. Зачем мне девятый оливковый венок?[23]
– Для Афин это слава. И к своей легенде ты добавишь еще крупицу.
– Тебе не кажется, Аргус, что лучше вовремя остановиться? Уйти в зените? Если б я любил драться, я бы продолжал. Но драться я не любил никогда. Я люблю только триумф.
– Ты боишься проиграть?
– Физически я так же крепок. Но я утратил боевой дух, ярость бойца, жажду победы. Мне наплевать.
– Ты устал?
