Не было предела радости солдатам Пруффа, когда кавалер вывалил на рогожу кучу серебра. Ёган, Хилли-Вилли, монахи — и брат Семион, и брат Ипполит — и Сыч и Роха были тут же, все ждали своих денег, все волновались и радовались. Кроме капитана Пруффа, тот был мрачен и бубнил, не переставая, что это не те деньги, что можно было получить попозже, и что кавалер все время обманывает и ведет себя нечестно. Но никто его не слушал, солдаты были увлечены счетом, они считали доли. Волков тоже не слушал, он глядел, как Сыч получает причитающиеся ему двадцать три монеты и прячет их в кошель, под рубаху. Он знал, как этот дурак потратит деньги. Вернее, на кого он их потратит.
И кавалеру вроде и неприятно было, что Сыч ходит к бабе, которая нравится самому Волкову, а вроде и наплевать. Да нет, не наплевать, он почувствовал, что Фриц Ламме стал его раздражать, а раньше такого за собой не замечал. «Погнать его прочь, — думал он, — пусть катится на вольные хлеба? Или нет, он полезен бывает и может еще пригодиться. Или просто запретить ему ходить к Брунхильде? А с чего бы? Другие-то ходят к ней, почему Сычу нельзя, не жена же она мне? Да и денег он на нее тратит много, все, что он тратит на нее, — я сберегаю».
В общем, он так и не решил, что делать, но к Сычу стал относиться гораздо хуже, хотя старался виду не показывать.
⠀⠀
Шоссы[21] Волков почти никогда не носил, не любил он пояса и подвязки, слишком долго все это приходилось надевать и привязывать. Дублеты у него были, но покупал он себе только самые простые, солдатские, грубые, больше похожие на простые стеганки и без пуговиц, чтобы они не цеплялись за кольчугу. И туфли он не носил, не было у него ни туфлей, ни башмаков. Две пары недлинных, немодных сапог, одни грубые солдатские, под доспех, и еще одни роскошные, но все равно немодные. Его плащ, хоть и хорошего сукна и с еще не вылезшим мехом и дорогой застежкой, был длинен до пят и отлично хранил тепло у костра ночью. Но он был старомоден, как и сапоги, и меч, да и сам Ярослав Волков.
Сослуживцы в гвардии частенько зубоскалили по поводу одежды Волкова, но он не обращал на них внимания и носил грубые сапоги с солдатскими штанами вместо ярких шоссов с изящными туфлями.
Но пришла пора меняться, у костров кавалер спать больше не собирался, и плащ ему теперь требовался короткий, модный, расшитый и едва прикрывающий зад.
Вместо солдатских простых штанов он купил себе тоже солдатские, свободные штаны-плюдерхозен. Дорогие и замысловатые, такие носили старшины и сержанты ландскнехтов да офицерье чертовых горцев. Они хороши были, широки и удобны, и сочетались с шоссами, которых он взял две пары: лиловые и синие. Еще он взял себе добротные свободные штаны длиной до колен, и сапоги с отворотами, и легкие туфли, такие, что и по улице в них ходить нельзя, замараешься — только по паркетам. И замшевые башмаки. И два дублета, один ужасно дорогой, синий с белыми кружевными манжетами и стоячими воротниками, тоже с кружевами. И второй простой серый, но с кольчужными вставками внутри, прикрывавшими спину, грудь, живот и подмышки. Этот дублет ему пришелся по нраву, не мог он жить без брони. Впрочем, портной обещал продать тонкую кольчугу недорого, что и под синий дублет подойдет. Волков смотрел на себя в огромное зеркало и не узнавал: перед ним стоял великолепный муж, представитель кровной знати, да и только.
— Вы просто граф, настоящий граф, — в открытую льстил ему портной.
— Берет синего бархата с пером, — сказал кавалер, не отрывая взгляда от зеркала.
— Вам как рыцарю и воину лучше подойдет шляпа, — предлагал портной.
Но шляпа стоила в два раза дороже, и кавалер все-таки хотел выглядеть более мирно, как и советовал ему банкир:
— Берет, и посчитай все.
Пока портной считал, а его подмастерье ходил за беретами, Волков глядел уже не в зеркало, а на свою старую одежду. Она лежала мокрой от снега и дождя кучей возле кресла и казалась убогой, старой и грязной по сравнению с той, в которую он был сейчас одет. Нет, все вещи и обувь были еще крепки и удобны. Но они принадлежали уже не ему, а тому старому Волкову, который не расставался с арбалетом, который лез в страшные свалки и рубки, чтобы выручить сеньора и заслужить его благодарность, который ходил в проломы, который был коннетаблем у взбалмошного барона-пьяницы. Это была одежда того небогатого и храброго Волкова, которого уже не вернуть. Тот Волков, что смотрел на него из зеркала, красивый, высокий, великолепный городской рыцарь, — это был уже совсем другой человек.
— Двадцать два талера, кавалер, — прервал его размышления портной.
— Разбойники, весь город — одни разбойники, — заметил Волков, примеряя берет и разглядывая себя в зеркало. Он остался доволен головным убором, достал деньги и отдал двадцать две монеты, что чеканил курфюрст города и земли Ланн, двадцать две серебряные монеты. Тот Волков, что носил старую одежду, мог бы и убить за такие деньги.
Утомленный примерками, кавалер спустился в приемную, где его ждали полусонный Ёган и мечтательный Сыч. Глаза Ёгана округлились: