— Право же, я не знаю… — начала тихо с сомнением: — Это чистая импровизация… Под настроение… — говорила она нерешительно, легонько касаясь пальцами клавиш, потом осторожно закрыла крышку, мельком с непонятной настороженностью взглянув на меня.
— Я помешал вам?
— Что вы? — искренне удивилась она, вновь поражая меня растерянным взглядом: — Просто это уже не зависит ни от кого — вы пришли, и что-то изменилось… А помешать?.. — с сомнением протянула она и улыбнулась, поразив беззащитностью улыбки: — Я не умею объяснять, в прочем это и не нужно — было одно настроение, а ваш приход, ваш образ изменил его. Вот и всё…
Неустроенность была в каждом ею плавном движении, жесте, — они как бы обрывались незавершёнными… Не представляю, как можно передать впечатление производимое ею, странной её растерянностью, казалось она совершенно случайно попала сюда, в этот дворец, эту комнату, и сама теперь чувствует нелепое неудобство этой случайности. Я не понимал её, и поэтому мне казалось, что помешал я ей, нарушив покой… Окончательно смутившись, залепетал я, оправдываясь:
— Извините меня… Если бы я знал…
Обернувшись, взглянула она на меня отсутствующим невидящим взглядом:
— Зачем вы оправдываетесь, — ни в чём вы не виновны, и спасибо вам, что вошли вы, нарушив тягостную эту тоску… — зябко повела она плечами, отошла, став у окна. Фигура её по детски угловатая, растерянность её и беззащитность вызывали во мне чувство щемящей жалости, казалось маленькая птица, нахохлившись, сидит на голой ветви под холодными порывами свирепого ветра и дождя, и в то же время непостижимая сила таилась на дне её глаз.
— Понимаете, такое ощущение, как будто что-то окончилось… Ушло… — тихо заговорила она, глядя в окно: — Окончилось не начавшись, ушло… — И всё таже, тревожащая меня печаль и растерянность в её взгляде, голосе: — Не приходя..? — закончила она: — Тоскливо… И грустно…
Я подошёл и стал рядом с нею, не спуская с неё взгляда. Тихие её слова, как капли расплавленного металла проникали в меня, ожигая непонятной тревогой, тоской. Хотелось помочь ей, защитить её, я забыл о том, что впервые вижу её, не знаю кто она… Для меня существовал только этот единый миг, без прошлого и без будущего… Судорожно сглотнул я ставший в горле ком:
— Чем могу я помочь вам? — спросил охрипшим голосом, она, казалось, не услыхала моих слов:
— Что-то происходит, а мы даже не в состоянии понять это… Что-то удивительно прекрасное и значительное происходит в непрерывной череде событий вокруг нас… Невидимое нами, касается оно нас легчайшим дуновением, порождая грусть о несбывшемся… — повернувшись ко мне, выплеснула растерянность своего взгляда:- Что происходит с нами? Почему каждое мгновение наполняет сердце грустью и нежность? Грустью и нежностью… — повторила она почти шепотом, эхом отзывались во мне её слова. Голос её чистый и нежный, звоном драгоценного хрусталя зачаровывал меня, приковывая всё моё внимание. И вдруг я понял, именно нежность, её просто потрясающая нежность завораживает и заставляет, не отрываясь смотреть на её и вглядываться, не отрываясь от её глаз. Она олицетворение нежности… И её нежность проникала в меня, вызывая в ответ волну какого-то странного не когда не испытанного чувства… Я тонул в нежности…
— Моя дорогая Люба, — раздался спокойный немного грустный голос позади: — Вы опять погружаетесь в бездны поэтического восприятия… Не мучьте себя.
Я резко обернулся, в глубоком кресле у небольшого инкрустированного слоновой костью столика сидел худощавый мужчина лет пятидесяти, держа в руках изящную кофейную чашечку на блюдце, он помешивал её содержимое ложечкой. Приветливо улыбнувшись, он слегка кивнул мне:
— Да и молодого человека. Он вряд ли в состоянии вынести эмоциональный груз ваших откровений.
Девушка, грустно улыбнувшись, как бы извиняясь, легонько коснулась пальцами моего плеча.
— Евгений, не желаете ли кофе? — предложил мужчина.
Странное впечатление произвела на меня эта пара — она, растерянная какая-то очарованно чарующая… И он — безоговорочно принятый мною истинным аристократом, олицетворяя всё лучшее, что приписывается этому сословию — утончённый вкус в манере держаться и одеваться, предельную и тоже время сдержанную доброжелательность, законченность и отточенную пластику каждого жеста. Я поверил им сразу, это получилось совершенно помимо сознания, — ощущение, что знаком я с ними всю жизнь.
Я подошёл к столику и занял кресло, на которое он, улыбнувшись, указал взглядом. Девушка, которую называл он Любой, подошла и стала рядом с ним положив руку на спинку его кресла, с необычайной серьёзностью глядя мне в глаза.
— Люба, поухаживайте за нашим гостем. — предложил он ей, но она неотрывно требовательно и доверчиво смотрела мне в глаза, ожидая чего-то — как будто должен я сейчас совершить или сказать что-то необычайно важное. Меня это нервировало, вновь возникало ощущение, что веду я себя не так, что-то упуская… Проклятый комплекс неполноценности… Фрейд с его теориями… Разве объяснить, каким идиотом можно чувствовать себя под таким серьёзным и требовательным взглядом.