Здесь учебу, в которой многие люди тратят десятилетия, простые ополченцы проходят за очень короткое время – какой-то месяц. Хотя время на войне может тянуться очень долго, а может и наоборот – пролететь в считаные дни… Во всех случаях человек из войны выходит изменившимся, повзрослевшим, постаревшим, с седой головой, чей вид и густая седина не соответствуют количеству лет, проставленному в гражданском паспорте бойца.
Вскоре Яско пошел на повышение, стал командиром штурмовой группы. В штурмовые группы может входить самое разное количество бойцов – все зависит от тяжести задачи, только одно условие было общим для всех: бойцы должны быть профессионалами.
А профессионалами здесь становятся в основном быстро: трансформация, превращение щетины в золото происходит на глазах. Дальше жизнь покатилась, словно кино на убыстренной скорости, «пустых» дней, когда не приходилось браться за автомат и вести тяжелый бой, не было, – обязательно что-нибудь случалось.
То диверсанты под видом «экскурсантов из Мелитополя» захватывали несколько домов в шахтерском поселке и им надо поскорее перетянуть пупки, чтобы они не начали бесчинствовать, то с неба вместо снега сваливались два десятка дронов турецкого производства, под самую пробку набитых взрывчаткой, то еще чего-нибудь происходило… Но главное было другое – бандеровцы стали откатываться, их загоняли в погреба, в нижние, подземные этажи металлургических заводов, на мусорные свалки, мяли, давили, не давали продохнуть – накидывали на шею удавку и перетягивали горло, таким людям вообще нельзя было разрешать такую штуку, как свободное дыхание, и штурмовые отряды делали это умело. Работали вместе с частями Российской армии. Единственное что – Яско завидовал армейцам: очень толковое оружие находилось у них в руках.
Впрочем, немалая часть промышленной Украины ушла под крыло России, стала частью России, – юридически, по нормам международного права, после общего голосования, когда никто никого не держал за руку, не принуждал, не покрикивал командно, так что, глядишь, скоро и у казаков, и у народной милиции, и у ополченцев появится такое же оружие…
В боях все перемешалось, рассредоточилось одно в другом – люди, машины, ракетоносцы, прочая техника, произошло это почти невидимо, незаметно в боли потерь и ранений.
В боях люди Яско научились отличать бандеровцев, обезьян с гранатами от тех, у кого еще немного осталось от человека, внутренняя суть не исчезла, не оголилась до костей, до состояния, когда «хомо сапиенс» превращает в вертлявое сопливое существо с рожками, копытами и хвостом. Бойцы не опускались до уровня тех, кто выгравировал (почти выгравировал, не верилось, что это когда-нибудь сойдет на руках и ногах) у себя на коже черные свастики, черепа, козлиные рожи и прочие националистические прелести, змей, свившихся в круг, как толстые узорчатые веревки, лики фюрера в количестве непотребном… В бою не ругались, не матерились и, кстати, «мама» тоже не кричали. В того укра, который швырял в сторону автомат и поднимал руки, не стреляли, оставляли в живых, перевязывали, если тот был ранен, и давали свежую воду.
Земля в местах, где воевала штурмовая группа Яско, постоянно дымилась. Даже ночью, когда стреляли какие-нибудь дежурные пулеметчики из батальонов «Айдар» или «Азов», собравшие в своих рядах одни помои, слив. Пьяных пулеметчиков из этих «воинских частей» многие ополченцы просто старались не брать в плен – могли достать пулей «при побеге», да и вообще грохнуть ударом кулака – и ничего зазорного в этом не видели.
А вот армейских «вэсэушников», насильно взятых на фронт в какой-нибудь деревне, в малосемейном доме, жалели.
То утро было дымным, снег уже таял, под ногами хлюпала жижа, которая, стоило морозу хотя бы немного прижать, превращалась в противный вазелин, потом облака набрасывали в эту кашу еще снега – и земля делалась совсем неузнаваемой. По дороге сквозь недавно закончившийся бой пробиралась машина – простреленная в нескольких местах пулями, битком набитая «Нива», в которой сидел народ разного возраста, – гражданский. И малые, и старые.
Около дымившегося танка, притулившись спиной к гусенице, лежал раненый «вэсэушник» с окровавленной головой. Рот у него был открыт, зубы испачканы кровью – человек стонал. Именно так поняла ситуацию женщина, занимавшая «штурманскую позицию» рядом с водителем, управлявшим машиной. Глава семейства, сидевший за рулем «Нивы», был хмурый, задерганный родственниками-пассажирами. Судя по теням, прочно улегшимся в подглазьях, сидел за рулем он уже давно, но отдых ему пока не светил. Для этого «Нива» должна была пройти линию соприкосновения, оставить позади «огонь, воду и медные трубы» и много чего еще, что могло встретиться на дороге во время боестолкновения. На колеса придется намотать еще не менее двадцати пяти – тридцати километров…
– Отец, этому парню надо помочь, – поморщившись, будто от боли, сказала женщина водителю, голос у нее был сиплым от сочувствия – ни ей, ни тем, кто находился в «Ниве», не хотелось бы очутиться сейчас на месте раненого «вэсэушника».
