Разбойно, с воробьиным чирканьем шли над ними пули, повизгивали от азарта. Если к Северу не подоспеет подмога, придется до ночи лежать на этом поле, превращать насморк в воспаление глотки, взращивать его до пневмонии и, как в движении рейсового автобуса, следовать «далее – везде». Место открытое, мороз потрескивал злобно, спешил поскорее людей смешать со снегом, превратить их в такую же мерзлую мешанину, какую являло из себя бывшее хлебное поле. Поле могло быть и картофельным, только у картофельного поля борозды, иначе говоря, порядки поглубже, пошире, покруче и потолще будут, поэтому раньше здесь явно рос хлеб. Или овес. Могло расти просо. Тьфу, к чему всякие, совершенно незначительные мелочи, зачем они лезут в голову, забивают и без того воспаленные мозги?
Аккуратно, стараясь особо не взниматься над землей, не привлекать к себе внимания, Яско в несколько приемов оглядел поле, поочередно цепляясь за лежащие фигуры, грел дыханием руки, на что-то надеясь, но надеяться пока было не на что. Нет помощи – ни по части людской, ни по части техники. Хотя бы немного подсобило родное командование, хотя бы чуть – и люди бы быстро зашевелились, поднялись, рванули бы вперед. Да еще огонька бы из родного тыла – гаубичного, бандеровцам чтоб точно по сусалам… Гаубицы умеют хорошо бить и по сусалам, и по безтолковкам, чтобы тупого звона побольше было, и по лапам жадным.
Невольно вспоминался «айдаровский» грузовик, к бортам которого под откосом – углом были прибиты вторые борта – для трофеев: вот обезьяны! Именно так обезьяны ныне обирают землю, кормившую их хлебом, людей рабочих, трудяг, обеспечивавших им сытую жизнь, пятнают грязью, блевотиной память предков, совсем не ведая, что предков хоть уже и нет в живых, но они все видят и все слышат. Как живые. Яско, например, верил, что они живые и есть.
И ездят ныне грузовики по измученной, взрывами взбитой земле Донбасса, прихватывают, что подороже да поприметнее, и притом плохо лежит, либо вообще осталось без хозяев, швыряют в прибортовые загашники, гремят имуществом, делают это уже аккуратно, чтобы не помять бок у какого-нибудь излишне громоздкого холодильника или печки СВЧ для разогрева блюд…
Перебить бы их всех, «азовцев» и «айдаровцев», грузовики, оседланные ими, взорвать, выдрать у людишек веру в зло, – сознание уже замутнено настолько, что их, перевязанных черно-красными лентами, не вылечить, но для того, чтобы это сделать, нужно выиграть бой. И этот, сегодняшний бой, и те, – если удастся выжить, – что последуют завтра, послезавтра, послепослезавтра – все бои, словом. А если не повезет? Что ж, и такое может быть.
Над головой Яско, с шипением раздирая воздух, прошла струя крупнокалиберных пуль. Яско запоздало ткнулся головой в снег. Еще бы чуть – и пули содрали б с него каску.
В воздухе возник крутящийся лохматый столб, сыпанул во все стороны осколками льда, швырнул охапку и в Яско. Тот разжевал кусок льда, сунувшийся ему в зубы.
– Тьфу!
Радиосвязь у него была, да только ничего, кроме трескучего шипения, она не выдавала, не могла родить – что-то с ней случилось или, скорее всего, они находились в мертвой зоне, лежали в непробиваемой волнами яме. Поле, в котором их положили на землю, было особым, все края его, – вкруговую, как в суповой тарелке, были приподняты, гасили любые волны. А ветер, наоборот, усиливал, он съезжал с бортов к середине, убыстрял скорость, часто схлестывался со встречными потоками и рождал очень недобрые, лохматые, лихо закрученные столбы-веревки.
В группе был нормальный, ротного уровня аппарат, им занимался радист, и когда Север выкрикнул, проглотив целую пригоршню морозного воздуха: «Стажер, что со связью?» – Стажер только головой покачал раздосадованно: «Нет связи!»
Значит, оставалось «только рассчитывать на сообразительность командиров и собственное везение». Снизят бандеровцы плотность огня – штурмовая группа Севера тогда голыми руками придушит их, не успеют радетели «незалежной» даже от своих пулеметов отбежать.
Но пока этого не было. Мороз потихоньку крепчал. Один ветер приходил на смену другому, потом со свистом приносился третий, отгонял первых двух разбойников, выдавал на-гора свист такой, что снег от земли отслаивался вместе со льдом и впаявшимися в мерзлую плоть осколками, затем появлялся ветер номер четыре. Ветер-гигант.
Пока лежишь на снегу, обложенный льдом, кусками вывернутой из планетных глубин окостеневшей земли, обледенеешь сотню раз. А день мартовский хоть и не такой длинный, как, допустим, в июле, но все равно тянется настолько медленно, что можно и поседеть, и постареть основательно, и жизнь свою прежнюю прогнать перед глазами с первого сознательного дня до последнего. Или до предпоследнего, это у кого как запланировано.
К вечеру подтянулись ополченские силы, их по старинке называли «народной милицией», две армейские роты и несколько танков.
