Водитель «Нивы» дернулся. Он понимал, что останавливаться опасно – поджарят ведь, ни хвоста, ни дисков с резиной не оставят на память, но жена была права: человеку надо оказывать помощь, пока он живой, станет мертвым – никакая помощь ему уже не потребуется.
Но был он мужиком опытным, понимал, что в большинстве спорных случаев жена бывает права, хотя на деле в большинстве случаев прав был он, но не дай бог было сказать об этом жене…
Он надавил ногой на педаль тормоза, «Нива» протестующе заскрипела, но это было максимум того, что она могла сделать…
Бандеровец из украинского танка, занявшего позицию в полукилометре от остановившейся «Нивы» на очень удобном взгорбке, мигом сообразил, как в этой ситуации поступил бы его отец родной Степан Бандера, навел ствол пушки на несчастную «Ниву» и выстрелил.
Женщина, сидевшая в «Ниве» рядом с водителем, даже вылезти из кабины не успела, только дверь открыла: машина взорвалась. Пятеро из семи пассажиров были убиты на месте, мать, занимавшую штурманское кресло, зажало в корпусе «Нивы» так, что вытащить ее можно было только распилив кабину – несчастную женщину буквально впечатало в железо.
Дочку ее маленькую, лет восьми, белую от боли как бумага, ранило в ногу. Мать, понимая, что протянет она недолго, уже умирает, кое-как из дырявого железа выпростала руки, рассадив их до костей, привязала к правому запястью дочки деньги и метрику – свидетельство о рождении, попросила раненого «вэсэушника» гаснущим, уже сходящим на нет голосом:
– Помоги, парень, пусть доставят дочку в больницу. Она должна жить. Одна из всей нашей семьи… Больше никого не осталось.
– Надо проверить, где эта девочка находится сейчас, – угрюмо проговорил комбат. – Довез ее «вэсэушник» до врачей или нет?
Бандеровцы оказались изобретательны невероятно, просто джеймсы уайты западенской части незалежного края – к бортам грузовых машин прикручивали под уклоном в сорок пять градусов многоугольные металлические рейки, настилали на них доски и прихватывали у безоружных жителей поселков и городов разное добро, нажитое за годы. Иногда вместо деревянного настила прикручивали кровати с пружинистым сетчатым ложем – получалось настоящее багажное отделение.
Чего только в этих «багажных отделениях» не возили! Мебель, – если, конечно, позволяли габариты, – одежду, связанную в тюки, люстры и зеркала, холодильники и музыкальные центры, тюки ткани и коробки с обувью, столовые приборы и телевизоры… Единственно, чего не видел Яско в «багажных отсеках», – книг, вот чего. Книги словно бы не существовали для азовцев и прочих боевиков, они вообще не знали, что это за блюдо и с чем его едят.
Брали все ценное, что попадалось на глаза. При этом неважно было, жив хозяин ценного имущества или нет. Если был жив, то превратить его в мертвого – дело минутное: пук! – и двуногого владельца приглянувшегося добра нету. И никто мешать не будет, не станет орать, чтобы не трогали понравившиеся вещи.
А с другой стороны, Яско не раз становился свидетелем того, как люди оставались людьми в самых ободранных, бедных районах, где ничего, кроме воздуха и земли, засыпанной черепками, уже не оставалось. И еще были «калаши» – автоматы, с помощью которых они надеялись навести порядок и остановить бандеровцев.
Иногда эти люди, рвущиеся к мирной, очень желанной, освещенной солнцем жизни, обращались друг к другу с просьбой:
– Слушай, я сигареткой у тебя не разживусь? Очень курить хочется.
Или:
– Таблетки валидола не найдется? Что-то сердце щемит, даже дышать трудно…
И, получив сигарету либо сладковатую крупную плюшку валидола, рассечённую поперек бороздкой, чтобы таблетку можно было разломить пополам, бормотали обрадованно и благодарно:
– Вот и у нас жизнь налаживается!
Это были незначительные, но очень важные приметы того, что жизнь здесь действительно не сдаст назад, по крутой рванет вверх, и сатанисты окажутся там, где им положено быть – в помойном ведре.
Иногда Яско звонил с фронта домой. Звонил в те дни, когда была связь, когда оказывался в воздушной, эфирной промоине пространства, где не было помех и можно было разобрать речь… При помехах же слова слипались, как конфетки-подушечки, – любимая сладость далекого детства, – в один плотно склеившийся ком, и на этом связь заканчивалась.
Гораздо чаще – во много крат чаще – все попытки связаться с домом, с Надей, с Валеркой заканчивались ничем – длительным, со скрежетом и взрывами шумом, из которого не выпархивало ни единого целого слова – все было скатано в одну сырую лепешку и запечено в огне.
