Когда стало уже совсем темно и среди облаков захлопотали, зашевелились бледные, едва приметные звезды, с двух концов поля в высь дружно взвились красные ракеты, а следом, почти без отрыва, зеленые, по полю понеслись бойцы. Танки, чтобы не подавить на поле своих людей, на малом газу почти беззвучно пошли в обход поля.
Полевых прожекторов у бандеровцев не было, осветить пространство было нечем, если только ракетами, но ракеты – это совсем не то, так что палить они начали вслепую, не видя целей.
Через двадцать минут бандеровцы, поспешно натягивая на кальсоны (старинная одежда, не всем ведомая), выруливали на большак и включали своим конечностям четвертую скорость… Обгоняли даже легковые автомобили. Иначе шансов спастись у них не было.
Взрыхлённое, основательно перевернутое поле сделалось тихим, скорбным, по нему с приглушенным говором передвигались санитарки, вместе с ними – даже деды из числа шахтеров, – с носилками, относили раненых к крытым машинам. Пострадавших бойцов надо было поскорее доставить в госпиталь, иначе мороз добьет их.
Деды носились по полю, как снегоходы, посвечивали себе электрическими фонариками, расчерчивали пространство на квадраты – делали, в общем, свое дело. Яско чувствовал, что ноги у него одеревенели, совсем сделались чужими, и факт этот, онемение, наводил на мысль, что с ним не все в порядке – а вдруг он отморозил ноги?
Вместо доклада командованию о том, что происходило на поле, почему штурмовая группа вместо того, чтобы на поселковых крышах развешивать российские флаги, остановилась и вмерзла в снег, потери понесла буквально на ровном месте, Яско оказался не на командирском пункте, а на койке хирургического отделения полевого госпиталя.
У него оказались обморожены пальцы ног, этот факт готов был бросить Яско в бездонь уныния: это что же, теперь у него будут укороченные ступни, с которыми он просто-напросто не сможет бегать? Вообще-то было от чего впасть в уныние.
В работу включились хирурги. А полевые врачи, особенно хирурги – это профессия в профессии, это люди, о которых поют песни: они и оторванные руки пришивают, и отрезанные осколками носы приклеивают так ловко, что никакого следа не остается, и подшить что-нибудь могут, после чего человек делается выше ростом, и ушить. В общем, мастера с колдовскими задатками.
Жалко им было Яско, – очень уж живой мужик оказался, симпатичный, с виноватой улыбкой, старался не унывать, врачей поддерживал, а у самого глаза были тоскливые – знал, что может с ним в конце концов случиться.
Пальцы на ногах Яско врачи спасли, отрезали только один, который совсем увял, если его не отрезать, увядание это очень быстро перерастет в гангрену. А гангрена – штука серьезная, это ампутированная нога.
Из полевого госпиталя Яско проследовал в тыл, в госпиталь стационарный, после чего ему было велено собраться домой.
– Домой? – испугался Яско. – Совсем?
– Нет, не совсем. На реабилитацию. Отдохните, подкормитесь, в себя придете, подождите, когда швы зарубцуются окончательно, это вам не помешает, – врач улыбнулся подбадривающе, – нужно это. Ясно, товарищ капитан?
– Куда уж яснее, товарищ военврач! – Собеседник Яско был плотно затянут в халат, перепоясан по талии матерчатой шлевкой, поэтому Яско не мог определить, какое у него звание. – Но у меня есть другое предложение… Более конструктивное.
– Да ну!
– У меня группа осталась без командира… А бои-то идут – только успевай повертываться. Один зевок может стоить жизни всей группе. Отпустите меня на фронт, доктор… Считайте, что отпустили домой. Я среди своих ребят выздоровею много быстрее, чем дома. И бегать без одного пальца научусь. А, товарищ военврач?
Капитан Яско не был бы капитаном Яско, если б не уломал доктора. В том, что он его обязательно уломает, никто не сомневался. Добирался Яско до своих ребят на попутке, сидел в кузове и посматривал в воздух – не появится ли там какая-нибудь гадость в виде дрона или Змея Горыныча с хвостом, скрученным на манер винного штопора, ежился в своей поцарапанной меховой куртке и думал, думал…
Думал о том, как же могли опуститься люди, раз начали молиться свастике, – какие же из них теперь христиане, и во что могут переделаться ныне светлые православные лики? Печально делалось Яско.
Мотор машины постанывал озабоченно, на подъемах подвывал, на спусках кашлял: наступала весенняя пора, где каждый автомобиль был исполнен трепета, дребезжал всеми имеющимися в нем болтами и гайками – а вдруг где-нибудь увязнет так, что его не вытянут? Погибать в этой распутице, нырять на дно грязного моря, пропадать в пашне, похожей на темное сливовое повидло, не хотелось. Поэтому машины и выли, словно живые, опасались самих себя и своих теней.
Группа встретила его захлебывающимися обрадованными криками:
– Командир, ети тебя за ногу! Мы тут все жданки прождали, выглядывая из окопа – где ты? Ослепли совсем, а тебя все нет и нет.
Яско обнимал бойцов одного за другим, прижимал к себе, хлопал ладонью по плечам, спинам, потом неожиданно остановился, пробежался глазами по лицам:
– А Кузнец где?
