– Давно это было. В мою пацанью пору. Сейчас так уже не говорят, пришла другая мода…
– Многое прошло, Толя, не только та пора…
– А насчет часов ты не расстраивайся, я их скоро получу и перешлю тебе.
– Да брось ты! – Сармат, сдерживая себя, почти раздосадованно махнул рукой – не об этом сейчас надо заботиться.
О чем надо заботиться, Яско знал не хуже Сармата, поэтому разговор не поддержал, обеими руками примял волосы на голове. Наступила пора подстричься, но времени свободного не было ни минуты, а волосы росли не по дням, а по часам, и очень быстро голова превращалась в некий декоративный куст, буйный и очень, как казалось Яско, лохматый.
Можно было, конечно, попросить, чтобы его постриг Сармат, он своих ребят наверняка стрижет сам, но крылось в этом что-то неудобное, некий запрет, – поэтому Яско еще пару раз сбил волосы поплотнее, чтобы не рассыпались, а сверху нахлобучил черный берет, камчатский. Хорошие были времена! И рыба в камчатских реках водилась хорошая, красной икры пятиминутного посола Яско наелся на всю оставшуюся жизнь, более вкусной икры, чем на Камчатке, он не пробовал.
Вообще-то он ошибочно думал, что самая вкусная икра бывает у породистых лососевых рыб – у нерки, чавычи, кижуча, а лучшая икра была все-таки у рыбехи самого низкого происхождения, почти не лососевой – у горбуши. Икра у горбуши крупная, аппетитного карминового цвета – во рту тает, оставляя после себя нежный слабовато-соленый вкус, никакая другая икра в подметки не годилась той, что вырезали из обтянутых белесой пленкой икряных пирогов горбуши.
На берете у Яско краснел нанесенный краской удлиненный вымпел – символ морской пехоты, глядел он на этот вымпел и вспоминал Камчатку, икру, высокие, похожие на зубья скалы, выросшие прямо в воде, охранявшие вход в Авачинскую бухту.
Господи, о чем он думает? На несколько минут отключился настолько, что не слышал голоса Сармата.
Называется, встретил друга, – ни чаем его не угостил, ни водкой, ни бутербродами с колбасой – ничем, а сам купается в давних, хотя и приятных воспоминаниях, вот ведь как. Совсем не обращает внимания на явь.
Где-то далеко, километрах в семи от них, громыхнули орудия, ударили залпом, твердая утоптанная земля под ногами дрогнула… Сколько ей еще терпеть орудийные звуки, кто скажет? В высоте послышался шелестящий звук, рождающий на коже встревоженную сыпь – пошли «пассажиры» долбить цель… Значит, где-то зашевелились бандеровцы, захлебываются лозунгами. «Слава Украине!»
Другим, значит, ни славы, ни здоровья, ни булок, ни галушек нет – все только Украине. Загребущий характер у ребят, любому голову отрежут, но свое возьмут.
А Сармат тем временем уже и уезжать собрался, лицо его жесткое, усталое, словно бы было накрыто тенью, падающей откуда-то с высоты, с облаков, одновременно было освещено виноватой улыбкой, будто бы неким светом.
– У меня такое впечатление, что ты хотел чего-то сказать, Сармат, – Яско посмотрел на него пристально, будто гость произнес что-то важное, а он не слышал, и на лице его также появилась виноватая улыбка. Такая же, как и у Сармата. Они были похожи друг на друга, Сармат и Яско.
– Ты о чем сейчас думаешь? – неожиданно спросил Яско.
– О своих ботинках, – ушел от ответа Сармат, – о берцах. – Проверяю, начищены они или нет? – В следующую секунду он словно бы освободился от какого-то груза. Засмеялся открыто, разом превращаясь в прежнего Сармата, которого Яско хорошо знал.
За горизонтом вновь качнуло землю, опять сработали орудия, и в воздухе проехало что-то невидимое, проскрипело ржаво. Звук был земным, рождал в душе тревогу, и ощущение это было привычным, таким привычным, что оба даже не обратили на него внимания.
– Говорят, укры в Москве на Первое мая хотели совершить какую-то гадость, – Сармат не удержался, сплюнул себе под ноги.
– Руки у них коротки! – Яско сложил из трех пальцев выразительную фигуру, повертел ею перед собой.
– Интересно, кто же превратил прежних добродушных украинцев в таких гадов?
– Как кто? Америкосы! У других на это ни пороха, ни яда не хватит. Если только англичане… У них тоже есть все.
Сармат был ранен через три дня – пятого мая, ранен тяжело, буквально нашпигован осколками. Оперировала его целая группа хирургов: опасным было ранение, слишком много железа всадилось в человека. И тем не менее один осколок врачи все-таки пропустили – остался в теле и не замедлил дать о себе знать.
Через два дня у Сармата началось осложнение, температура полезла к сорока, вокруг зазубренного куска железа, сидевшего в нем, началось загноение.
Спас Сармата дежурный хирург – молодой глазастый лейтенант, чутко реагирующий на каждый стон и всякий хрип, он-то и засек, что с раненым не все в порядке, хотя тот не должен был бредить, а это нелады, приказал перевести Сармата с ночной спальной койки на операционный стол и взялся за скальпель.
Этот двадцатичетырехлетний лейтенант, оказавшийся, слава богу, очень бдительным на своем дежурстве, и спас Сармата, – в ту ночь он совсем не спал, ну ни секунды, и в результате спас человека.
