– Если на Дону, то по пути. Садитесь.
– Другого Ростова тут нет, – мрачно произнес спутник Валеры и с маху, будто всадник на коня, запрыгнул в кабину.
– Верно, – охотно подхватил шофер. Пребывать за рулем в одиночестве ему было скучно. – В радиусе семисот километров мы другого Ростова не найдем.
Яско согласно наклонил голову: что верно, то верно. На него навалилась сильная усталость, даже шевелиться не хотелось. В кабине было тепло, сухо, звук мотора не был слышен, его перебивал железный стук дождя. Дождь вновь усилился. Видно, природа горевала о ком-то. Может, об отце.
И Яско-младший тоже горевал. Других таких людей, как отец, он в жизни не встречал. Штучный товар, редкий. Таких промышленность, выпускающая людей, ныне уже не выпускает. И этот факт – печальный. Говорил Яско и думал об одном: как его встретит мертвый отец? Несмотря на подавленное состояние и боль, сидящую в душе, Яско не верил, что отец его – мертвый. И мать не верила: слишком уж живым, шебутным, подвижным был он, слишком правдивым, влюбленным в людей…
И куда все это подевалось? Исчезнуть не могло – столь концентрированная энергия не исчезнет, не перерождается, лишь переходит из одной плоскости в другую, не меняя своей завидной чистоты и привлекательности… И направленность свою не меняет.
Майор Яско сидел, согнувшись, стиснув руки коленями, как когда-то в детстве, получив нагоняй от взрослых. Поводов, чтобы словить нагоняй, бывало много, но нужно отдать должное – не все поводы отмечались этой высокой наградой, многие пролетали мимо – родители делали вид, что не заметили шалости отпрыска.
И вот мир этот, выстроенный давным-давно, поломался. Отца нет… Что теперь делать?
Тяжелый грузовик наматывал километры на колеса, бодался с дождем, напрягаясь, сдвигал с асфальта воду на обочину, в сточные рвы, в ямы. Яско пробовал прийти в себя, но не приходил, а потом понял: пока не увидит отца, не возьмёт его руки в свои, не переговорит с ним хотя бы мысленно, про себя, это состояние не пройдет…
Отец должен ему что-то сказать, вот только что именно, Валерий не знал.
А пока беспокойство будет сидеть в нем, потом оно уйдет. Кто знает, может, у сына будет совершенно другая, ни на что не похожая жизнь?
Под колеса грузовика попала яма, скрытая водой, под днищем машины что-то громыхнуло мокро, вода взвихрившись, ушла куда-то вниз, во все стороны полетели тяжелые снопы брызг. Яско вскинулся, вздохнул. Ему было тяжело. И шофер это видел, и попутчик Валерин тоже видел. Наверное, видел кто-то еще, находящийся выше их, над ними – Яско в этом тоже был уверен…
– Рассказал бы чего-нибудь, друг? – попросил его водитель.
Яско невидяще посмотрел на шофера, покачал головой. Слова вообще словно бы прилипли к языку – не соскрести, – и в следующий миг растворились. Ему показалось, что в глотке у него застыли слезы, сейчас они выплеснутся, навернутся на глаза. Протер пальцами веки. Глаза были сухие. Ни слез не было у него, ни слов, – ничего не было.
Тяжело было. Полегчает только после разговора с отцом – разговора, который никто не услышит, да и никто не увидит, – не получится просто.
…Тело отца привезли в Ростов ночью. В кузове КамАЗа. Одет отец был в новенькую форму, тщательно подстрижен и побрит.
На теле было три крохотных ранки, похожие на уколы иглой: две спереди и одна сзади, на спине. Входящих меток было две, выходящих – одна, значит, один осколок остался в теле.
Там же, в зеленеющем скверике около госпитального морга, Яско и помянул отца с тремя дознавателями, осматривавшими тело, – расстелил на скамейке газету и откупорил бутылку водки, привезенную из Острогожска.
Ночью же, уже в первом часу Яско-младший, стискивая зубами боль, увез отца домой – утром предстояли похороны. Речи, медь оркестра, плач, несколько бедных, основательно состарившихся, седых фронтовиков, лучше, чем кто бы то ни было знающих, что такое война… От фронтовиков сорок пятого года уже перестали отставать фронтовики-афганцы, – практически сравнялись и первые, и вторые – уже седые, основательно битые жизнью.
Когда Валера бросил в могилу несколько кусков земли, он вспомнил момент, как присел около тела отца на табуретку, наговорил ему что-то, чего и сам не понял, что именно, но ему показалось, что отец хорошо слышит его, все понимает, только в ответ сказать ничего не может – не наступила еще пора…
Но она обязательно наступит.
Взял в свои руки руку отца, подержал несколько мгновений: ему показалась, что она теплая, капитан с позывным Север не убит, а уснул от усталости, перегрузок, которые подбрасывала ему война, от забот – слишком много друзей-товарищей ушло в последнее время, каждый оставил в душе горький след. Проговорил тихо, почти неслышно:
– Прости меня, батя!
В тот же миг что-то отпустило в нем, сделалось легче. Даже дышать стало легче, вот ведь как. Словно бы душа отца уплыла вверх, оставив здесь, на земле, вместо себя душу сына.
