Это были дни, которые Сармат назвал «калиброванными». Калиброванные – значит имеющие высшую пробу, иначе говоря, золотой сертификат, как разумел майор Яско, – а выше золотого в рыбацком мире ничего не бывает. Если только платиновый, но платиновых отметок среди любителей поймать на Дону десяток стерлядок, чтобы сварить уху, которая помнилась бы до конца жизни, нет. Не водятся. Другие знаки отличия есть, а таких нет.
Впрочем, на стерлядок Яско не рассчитывал, поскольку не знал, можно их ловить или нет – никогда не пробовал. Надо полагать, что нельзя. А раз так, то накостылять могут с такой силой, что болеть потом будут не только ноги с руками, но и голова с копчиком. Еще будет противно бурчать желудок. Человек – существо уязвимое.
Палатки установили быстро, майор Яско и оглянуться не успел, как под прикрытием нескольких кудрявых берёзок поднялись холстяные хоромы, рядом на оголённом пятаке земли, – из опасения, что огонь может зацепить сухую траву, – вогнали в плотный меловой слой два кола с рогульками, на рогульки положили перекладину для котелка, а в воду, тихо шевелившую своими усами, в которых серебрилась рыбья молодь, мальки, опустили несколько плетёных вентерей…
Вечером надо обязательно сварить уху. Из набора рыб, в котором неплохо было бы увидеть и красавца голавля с алыми перьями, и сонного жирного леща, и может быть, бору – увесистую донскую тарань, в которой жира скапливается столько, что когда боре отрезают голову и жир сливают в стакан, то стакан бывает полон им до краёв.
А свежий рыбий жир – это совсем не то, что противный аптечный, протухший, либо законсервированный, свежим рыбьим жиром можно любую болезнь вылечить, вплоть до туберкулёза.
Первым делом поставили удочки-донки, на крючки насадили и жареную печёнку, и сизых кожистых червей, очень живучих и аппетитных, никакой привередливый сом не побрезгует – сожрёт сизого червя вместо жареной лягушки. На кончики удилищ Яско повесил блестящие металлические колокольчики. Если рыба клюнет, то поклёвка мимо ловцов не пройдёт. Использовали удочки и обычные, с удилищами. Первая поклёвка была на донку – Яско выдернул леща граммов на восемьсот, толстого, с заплывшими глазами. И пошло, и пошло. Вытащили даже сома. Не очень большого, но для того, чтобы запечь его в фольге на костёрных углях, сунув внутрь несколько здешних душистых стеблей, да присыпать лёгким перцем, сом будет в самый раз.
Хотя вылезать из воды сом не хотел – согнул хвост кочергой и начал сопротивляться. Вплоть до того сопротивлялся, что у Сармата на лбу выступил обильный пот.
– Вот гад! – не сдержался гость, ругнулся.
Сом словно бы услышал его ругань и перестал сопротивляться.
Вскоре и уха в котелке закипела – на поверхности варева, бурля, защёлкали пузыри, и сом успокоился в серебряной фольговой обёртке, и мелкие бескостные карасики заняли своё место на широком поле сковороды, смазанном сливочным маслом. В общем, закуска подоспевала первый сорт.
Хотя ни она, ни выпивка, ни роскошные фрукты из собственного сада, чтобы удивить ими гостей, Валерия Яско не интересовали. Интересовало другое – отец. Что расскажет ему на этот раз Сармат – ведь наверняка у него есть что-нибудь новое. Все-таки он последние месяцы находился на луганской земле, варился в домашней, если можно так выразиться, атмосфере, и едва Яско завёл разговор об отце, как лицо Сармата оживилось, сделалось подвижным, заинтересованным, таким лицо становится у человека в случаях, когда заходит речь о людях родных.
Видно было невооружённым глазом, что Север был для Сармата родным не по разговорам, не по совместным обедам всухомятку, что часто случаются в окопах, а по делам, по участию в боях… К сожалению, в боях разных, разделённых расстоянием, хотя цель была одна – они били общего врага, которого били их деды, – и неплохо били, жаль только, что не добили до конца, а Хрущёв вообще подарил им возможность выжить… А ведь право на жизнь враги эти потеряли уже давно.
Яско подумал о том, что отец всегда являл собою тип правдолюбца, который никогда не будет юлить, крутить хвостом, врать – не в его это характере, а раз он не умел быть подвижным, то значит, мог кому-нибудь из офицеров высказать что-либо такое, чего тот не смог проглотить…
Впрочем, в следующий миг он выковырнул эту мысль из себя: такого не могло быть.
Спросил, понимая, что ответ может быть однозначно отрицательным, но Сармат на вопрос не ответил. Минут через двадцать колючая мысль эта возникла в нём снова, тогда он опять напрямую спросил о возможных конфликтах отца с командирами. Сармат лишь покачал головой и заявил, что война есть война, на войне всякое бывает.
У Севера в группе числилась боевая машина пехоты, уже старая, совсем старая, кое-где вообще проржавевшая насквозь, до дырок, и тогда Север, как командир, которому не очень были нужны худые консервные банки, решил её малость укрепить. Нашёл несколько пластин хорошего металла и вместе с Сарматом начали приваривать их к корпусу беэмпешки.
