Яско размышлял недолго – привлекло, что на новом месте у него будет собственное помещение, – и не сторожка какая-нибудь разваливающаяся, на одной ноге стоящая, а настоящее жилье, в котором он будет чувствовать себя как в настоящей крепости (не обязательно по английской пословице), защищенным, прикрытым крышей, а подле дома этого небольшого можно будет и кусок земли возделать. Под молодые пупырчатые огурчики и нежную, раннюю редиску… С этими продуктами в горячую летнюю пору можно приготовить вкусную окрошку – типично русское блюдо.
Стеречь ему теперь надлежало дом популярного политика, имя которого было известно даже малым детям, политик, будучи руководителем крупной фракции в Госдуме, часто выступал по телевидению, напористо и очень толково говорил, не кривил душой, как это делали другие, тем Яско и нравился.
Не думал он, что жизнь сведет его с этим человеком. С Геннадием Андреевичем… А вот получилось так, что свела. И при личной встрече «объект охраны» понравился – простой был мужик, русский, из Орловской области, где в советские годы и работал, а потом пошел на повышение, переехал в Москву. Ныне стал популярным. Внуками обзавелся…
Домик, который шеф отвел своему новому сотруднику, был небольшой, очень компактный, все в нем имелось, чтобы жить нормально и ни в чем себе не отказывать – и туалет был, и горячая вода, и газ… Яско сторожевой домик понравился, он даже обошел его кругом, ощупал стены.
Сложен был домик из кирпича, потом отштукатурен и окрашен, – как, собственно, испокон веков делалось в России, богатой сельскими хатами. Светлый был такой домик, праздничный, похожий на декорацию из кино. А поскольку кино, надо полагать, было хорошее, то домик родил в человеке, приехавшем сюда жить и работать, добрые чувства.
…Один за другим потянулись дни, теплые, полные птичьего пения, суеты, которая за городом была совсем иной, чем в городе, Яско обходил участок и думал о том, что неплохо бы привезти сюда Надежду Владимировну, чтобы глянула она, как люди живут под Москвой и сравнила здешнюю жизнь с острогожской. Может быть, и почерпнула бы для себя что-нибудь хорошее, способное зажечь добрый свет – из породы тех, что способны зажигаться в конце тоннеля.
Очень уж хотелось выбраться из темноты, которая опустилась на Россию в девяностые годы, когда жуликов, по мнению многих друзей Яско, расплодилось больше, чем положено в нормальном обществе. Вот общество, будто перезревший, перекисший пирог, и искривилось, поползло на одну сторону, пирог заплесневел, задубел, начал плохо пахнуть, есть его сделалось неприятно. Лучше есть картошку, испеченную на костерных углях, чем этот перекошенный пирог, а хлеб подгорелый, который он любил в детстве, – тогда, в пору ночных рыбалок, особенно на Дону, они любили резать черный хлеб кубиками, насаживать на прут, как шашлык, и жарить над углями. Хлеб малость подгорал, но делался мягким, душистым и очень вкусным.
Нынешняя пацанва вообще не знает, что такое жаренный на костре ржаной хлеб, считает эту вкусняшку пищей бедных, а это – м-м-м!
Жизнь у Яско не то чтобы налаживалась и впереди розовели ясные утренние зори, – жизнь у него вообще наладилась, он считал – лучше и не надо. Иначе растолстеть можно.
А Яско, который всю свою сознательную жизнь занимался спортом, толстяков не любил и сам старался таким не быть. Мужик должен быть мужиком, а не перекисшим тестом, выползшим из квашни наружу.
В Острогожск ездил постоянно – без Острогожска жизни пока не мыслил, если же поездка домой срывалась из-за каких-то неотложных дел, Острогожск сам напоминал ему о себе – приходил во сне.
Сны у Яско бывали длинные, иногда тревожные, беспокойные – все-таки он охранял человека, без которого жизнь российская нынешняя, современная не мыслилась уже совершенно, к словам этого человека прислушивались многие люди от самого высокого верха до низов, до заброшенных деревень, в домах которых, сохранявших последнее тепло, доживали свой век одинокие старики и старушки… Когда ощущаешь ответственность за жизнь такого человека, невольно спать перестаешь. А Яско был ответственным человеком.
Просыпался он мгновенно, в несколько мигов оказывался на ногах, одетым и обутым, готовым к атаке, к перемещению, к чему угодно.
В далеком детстве, когда большинство родственников еще живы были, у Яско имелся верный дружок, фамилию которого он по истечении времени забыл – выветрилась. Сложная была фамилия, трехступенчатая… Такие фамилии в памяти не удерживаются, не дано. А вот прозвище его в мозгу сидело прочно – Пирог. Пирог жил в бывшем купеческом доме, очень просторном и крепком, при советской власти превратившемся в обычную коммуналку. Толя Яско часто приходил к Пирогу, так что весь двор купеческой коммуналки хорошо знал его и считал своим.
