– Иди-ка ты отсюда, Плюха, пока цел, – презрительно, сквозь зубы, проговорил Пирог.
Плюшкин взвился, губы у него задрожали предательски, сделались фиолетовыми, как у старика, с них посыпались капли слюны, глаза побелели. Он даже заикаться начал.
– Ты… ты… ты… – Плюшкин пытался протиснуть сквозь зубы какое-то слово, но никак не мог этого сделать, что-то мешало.
– Ну, я, – лениво проговорил Пирог и ногой ловко, будто косой подсек Колю Плюшкина. Тот завизжал, отправляясь башкой в мусор, отплюнулся липкой желтой слюной – во рту он что-то держал, жевал упрямо, но проглотить не успел, – хотел угодить Пирогу на ботинки, но промахнулся. Пирог на плевок среагировал однозначно – он его разозлил.
– Плюшкин есть Плюшкин, недаром о тебе целый спектакль написан… Гоголем кажется. Наелся дохлятины, теперь желтой пеной плюешься, дебил!
Плюшкин изловчился и вцепился Пирогу в ногу, чуть брюки ему не порвал. Плохо было бы Коле Плюшкину, если б на этом мусорном ристалище не появился отец Пирога. Зарычав по львиному, отец быстро раскидал дерущихся. Откинул в сторону и Толика Яско, пытавшегося вмешаться в драку, развести по разные стороны свалки Плюшкина и Пирога, но затея эта успеха не имела.
– Вы чего не поделили, мокрогубые?
– Да вот, дядя Коля, деньги в сломанном стуле нашли, – пояснил Яско. Дядя Коля взял в руки одну пачку, с грудастой царицей, повертел ее, помял пальцами, бросил под ноги.
– Протухли царские фантики, – сказал он, – с ними можно теперь только одно сделать – в сортир сходить. Да и то, если есть газета, с газетой лучше, – поднял другую пачку, поменьше номиналом, повертел в руке. – Не котируются сейчас эти бумажки, обесценились. Хотя и красивые…
– Красивые, – подтвердил Пирог, отвернувшись в сторону и сморкаясь двумя пальцами. Отсморкавшись, вытер нос рукавом и спросил:
– Откуда, батя, эти тугрики здесь взялись?
– От верблюда, – дядя Коля засмеялся. – Известно, откуда. Дом-то купеческий, деньги в нем водились немалые, вот и прятал буржуй ассигнации, как умел. В расчете на лучшую жизнь… Ноне срослось. А стул этот от той поры остался, служил народу, пока не перекособочился.
– Слуга народный, выходит, – неожиданно складно выразился Плюшкин, улыбнулся во весь рот – слова собственные понравились.
– Стул этот я видел, – сказал дядя Коля, – его Аксинья, дочка Елизаветы Петровны Быстрицкой, выкинула, я видел…
Когда дядя Коля назвал фамилию Быстрицкой, Яско невольно подумал о музыкальной бабуле, ловко игравшей на гитаре.
– Давайте-ка расходитесь, бурундуки драчливые… Деньги эти, если надо, поделите поровну и – чтоб обид никаких друг на друга не было! Ясно? – Дядя Коля сложил пальцы правой руки в кулак, – получилась большая колотушка. Потряс этой колотушкой в воздухе. – Я тоже пару пачек возьму, в музей отнесу. Там у меня сторож знакомый, я ему трешку задолжал – отдам царскими деньгами.
Взял дядя Коля не две пачки, а три – по пачке за каждый рубль – и ушел с озабоченным видом – похоже, магарыч почувствовал.
Пирог проводил его осуждающим взглядом, пробормотал тихо, словно бы боялся, что отец услышит, вздохнул:
– Опять напьется! – поглядел на Плюшкина, поглядел на Ёсу.
– Ладно, давайте по рукам… Мир, в общем. Делить нам нечего. Бумага есть бумага, и не более того.
Коля Плюшкин поморщился с недовольным видом, словно бы хотел продолжить свалку, потом неохотно протянул руку Пирогу.
– По рукам так по рукам. Чего сопревшие бумажки делить? – Несмотря на недовольную физиономию, Плюшкин решил проверить, а не застряло ли чего еще в стуле, и быстро обшарил останки сидения. Неожиданно вытащил из матерчатой прорехи конверт. Конверт был влажный, слипшийся, обращаться с ним надо было аккуратно – мог расползтись в пальцах.
«Ну вот, сейчас опять начнется дележка, – недовольно подумал Яско. – По-Плюшкински. Держи, это тебе блин, это Пирогу полблина, это мне полтора блина. И пошло, и поехало…»
Аккуратно, чтобы не разодрать ничего, вскрыли конверт. Там находилось письмо, бумага была исписана ровным каллиграфическим почерком, чернила от сырости, удивительное дело, не расползлись – похоже, были заморскими, особо качественными, из тех, что идут на написание военных донесений в вышестоящие штабы, такие чернила не расползаются, Яско заглянул через плечо Коли Плюшкина в письмо.
«Я, княгиня Быстрицкая Елизавета Петровна, родилась в Санкт-Петербурге»… – С этих слов начиналось это послание. Тщательно выведенные предложения с ятями и фетями, со старыми окончаниями, словно бы обладая некой сказочной силой, притягивали к себе, но тут Толю Яско словно бы кто-то щелкнул ногтем по голове. «Быстрицкая Елизавета Петровна» … Ведь это имя только что называл дядя Коля, отец Пирога. Яско его засёк… Неожиданно вздрогнул, ладонью отер лицо: да, выходит, бабулька, с блеском играющая на гитаре, и княгиня Быстрицкая – это один и тот же человек. Интересно, занятно складывается ситуация. Да и жизнь наша – штука занятная.
