О, вот здесь Венецию ни с чем не перепутаешь! Забудьте о темном дубе и песчанике хмурого севера. Забудьте о гипсовых и беломраморных фасадах греков и римлян — мрамора здесь пока хватает только на скульптуры. Молодая Венеция — это царство цвета! Золотистую или голубую смальту пускаем фоном фасадов. Арочные проемы оттеняем зеленым или багряным. Затем декорируем их дисками из зеленого серпентина или порфира. Добавляем круглые скульптурные вставки, что составляют орнамент, особенно любезный восточной душе.
И вот она — Венеция, яркими красками веселого мусульманского Востока притулившаяся у берегов понурой Европы!
Что, мусульманского? Опять мимо! Ведь на каждом из палаццо, что оккупировали большие и малые островки архипелага, острый глаз господина Дрона находил крест. Роскошный, нередко с обильной позолотой, но вполне себе христианский — он располагался либо в центре архивольта портала, либо в центре первого этажа над окнами. А рядом с византийским крестом непременно обнаруживались и размещенные между арками — по последней ромейской моде — рельефы. Точно такие же, какие украшают в этом столетии жилище любого купца в столице христианского мира — Константинополе. Мраморные группы зверей или птиц. Где-то стоящих лицом друг к другу и разделенных колонкой с лиственным узором. А где-то терзающих друг друга в смертельной схватке.
Вот такой и открылась Венеция господину Дрону этим июньским вечером. Удивительной смесью византийского декора и ярких красок Востока. Городом купцов и мореплавателей.
Завтра — встреча с дожем и малым Советом республики.
Как пройдет она? Чем закончится? Этот вопрос крутился в голове не у одного только господина Дрона. Пожалуй, любой из послов задавал себе эти вопросы. А, с другой стороны, чего гадать? Едва ли первая встреча с венецианцами будет в этом мире слишком уж отличаться от того, как она прошла у нас, в нашей реальности. Так что, открываем книгу и читаем: "Дож Венеции Энрико Дандоло, человек весьма мудрый и знающий, принял французских послов с большим почетом — и сам он, и другие люди оказали им сердечный прием".
Так, помнится, описывал маршал Шампани Жоффруа Виллардуэн в той еще, в нашей истории первый прием венецианским дожем посольства крестоносцев. Так же произошло оно и в истории этого мира.
Прием и в самом деле оказан был сердечный. Едва последняя из поданных на завтрак
Энрико Дандоло, сорок первый дож Венеции, встретил послов, восседая на парадном троне, установленном в главном зале Светлейшей Республики. Рядом с ним в роскошных креслах — шестеро членов Синьории. Они же советники дожа. Они же главы районных сесьтере. Так уж повелось в венецианской демократии, что дож уже почти тридцать лет, как не имел права проводить политические встречи без участия шестерки этих достойнейших людей. И весь процесс проходил при их активном, хотя и молчаливом участии.
После весьма любезных и учтивых приветствий, где с посольской стороны отдувался глава делегации, мессир Робер, а с венецианской — мессер Дандоло, дож, как то и полагается, ознакомился с верительными грамотами.
Последние его вполне удовлетворили. Убедительно доказав, что приезжие синьоры забрели в Лагуну не от нечего делать, а от имени и по поручению. И их устами с руководством Светлейшей республики беседуют сейчас король Англии Ричард Плантагенет, а также Одо III, герцог Бургундский, и целая куча французских — и не только — графов. Так что, передав бумаги для ознакомления своим шестерым советникам, венецианский глава самым естественным образом поинтересовался — за какой такой надобностью принесло в Лагуну столь благородную, доблестную и во всех отношениях достойную компанию.
Далее все пошло не вполне так, как оно было в нашей истории. Если Жоффруа Виллардуэн — глава посольства в нашей ветке истории — сразу запросил встречу с членами Сената, где бы послы изложили свою просьбу, то мессир Робер де Торнхейм чиниться не стал. И вполне удовлетворился сидящей перед ним венецианской Синьорией, поведав дожу и его шестерым советникам о святом деле, задуманном королем Ричардом и другими могущественными сеньорами христианского Запада.
В "Завоевании Египта", что будет написана в этом мире почти двадцать лет спустя, состоявшийся диалог дойдет до потомков в следующем виде:
