Лобсанг еле слышно ахнул. А Джэу чуть повертела руками, а потом поскребла ногтями кожу на тыльной стороне ладони, вспоминая те времена, когда мать постоянно заматывала ей потемневшие руки тряпицами и заставляла носить свои рубахи, чтобы не в меру длинные рукава болтались и скрывали уродливое пятно проклятия. Но, видимо, где-то все же не доглядела, раз деревенские прознали…
– Джэу? – позвал Лобсанг.
Но она не нашла в себе сил взглянуть ему в глаза – увидеть там ненависть или, того хуже, омерзение было бы невыносимо. Поэтому она вскочила и прошла немного вперед, встав у изголовья лежанки.
– Моего отца звали Чоэпэл, и он был лучшим пастухом яков в нашем селении. Однажды мы всей семьей перебрались на дальнее горное становище, и на нас напал ракшас. Отца разорвал почти сразу, но тот перед смертью успел зарубить тварь, отвлекшуюся на… меня. Мама никогда не объясняла мне, пятилетней, зачем мы после гибели отца поселились за пределами деревни, в крошечной лачуге среди скалистых утесов, а мне было запрещено даже произносить слово «ракшас» – отца задрал тигр, и все тут. Да и что бы я тогда поняла, напуганная девчонка. Но однажды за мной явились монахи – забрали из дома, увели в ближайший гомпа отмаливать, а там опоили дурманом и пометили лицо татуировкой. Когда меня оставили в горах одну, на верную смерть, случилось чудо – я набрела на Хиён, и она меня приняла. Зареванную, испуганную, одинокую… Про́клятую.
Джэу обняла себя за плечи, пытаясь прогнать горько-соленый вкус воспоминаний. Горький от трав, которые ей дали выпить перед нанесением татуировки, а соленый от слез. С годами ракшасово проклятие поблекло и сошло само, а вот татуировка на пол лица – осталась.
– Через некоторое время Хиён предложила скрыть татуировку. К ней то и дело приходили больные, кто-то мог заметить меня и донести в гомпа, хоть я тогда уже носила маску. Но мало ли… Ну и вот.
Джэу неловко указала на свою скулу.
– Что – вот? – тихо переспросил Лобсанг, лежа с закрытыми глазами.
Джэу вздохнула.
– Хиён сделала что-то, от чего я ненадолго перестала чувствовать боль. А затем раскалёнными углями прижгла мне кожу на лице, вытравливая чернила из-под кожи. Вместе с самой кожей.
Лобсанг резко втянул воздух сквозь зубы, и Джэу метнулась к нему.
– Что? Больно? Где?
– Ох, Джэу. Мне так больно. За ту малышку, которой ты была, – прошептал Лобсанг, беря ее за руку. Его ресницы дрогнули, и он открыл глаза, полные непролитых слез.
– Это все в прошлом, – криво усмехнулась Джэу, скрывая за бравадой истинные чувства. – Для всех: я задремала у жаровни и упала на нее. А проклятие… ну и где оно? Разве оно убило меня? Разве сломило? Я рассказала тебе не ради жалости. А чтобы ты знал. Проклятие – это не приговор!
– Но если все так…
– Все так, Ло, все так. Теперь отдыхай, а то ты совсем бледный какой-то. Тебе силы нужны и здоровый сон.
– А…
– А о прочем подумаем позднее.
Джэу знала все его вопросы наперед, она и сама когда-то засыпала ими и маму, а потом и Хиён. Но никто не мог дать ответов. Она подоткнула ему одеяло, обновила один из конусов с благовониями, который почти догорел.
– Как скажешь, – сдался Лобсанг и прикрыл глаза. Дрема тут же завладела им.
Выглядел он и правда болезненно. Но получше второго пострадавшего. Джэу подошла к соседней лежанке. Хиён хорошо потрудилась – зашила раны, наложила припарки… Но Чжиган дышал со свистом, в себя так и не приходил, а вот проклятия на нем и правда не было.
Так, в раздумьях, Джэу вышла из шатра и тут же замерла, будто налетев на стену. А стеной той оказался Рэннё. Рельефные мышцы его были напряжены, а во взгляде горела ярость. Грозному виду вторило и потемневшее перед дождем небо. Рэннё тяжело дышал, будто пробежал два десятка тренировочных кругов в Икхо. Но здесь он не бегал. Нет. Внутренним чутьем Джэу поняла, что он, наоборот, стоял. Стоял за пологом и все слышал.
Рэннё ничего не сказал и, не спуская с Джэу взгляда, опустил ладонь на свой ритуальный дордже.
У Джэу внутри все похолодело.
