— Поговаривают, что колокола, которые до сих пор звенят в Порт-Рояле, раскачивают души утонувших пиратов, возвещая таким образом о будущем шторме.
Мне подумалось, что к числу «грехов и мерзостей» принадлежала не только содомия, но расспросить об этом я не успела: пришла мамасита.
— Есть, — объявила-приказала она.
— Откуда она такая? Где отец Фогден откопал ее?
Лоренц тоже отодвинул стул и удивился:
— Что значит «где откопал»? А, вы ведь ничего не знаете. Так слушайте.
Мамасита исчезла в доме, и признаков, что она подслушивает за дверью, не наблюдалось.
— Он привез ее из Гаваны, но не только и не столько ее.
Отец Фогден служил священником лет десять, а потом отправился на Кубу с миссией ордена Святого Ансельма. Это произошло пятнадцать лет назад. Сирые и убогие были премного благодарны ему, поскольку он ходил по трущобам Гаваны, облегчая человеческие страдания и даря надежду, а иногда и деньги. Он рассчитывал обрести жизнь вечную в загробном мире, но однажды встретил на рынке Эрменегильду Руис Алькантару-и-Мерос.
Я не думаю, что они сговаривались. Скорее всего, все произошло молниеносно, с первого взгляда, знаете, как это бывает. Не знаю, можно ли это считать Божьим промыслом или нет, да только это произошло, им удалось проделать эту штуку.
Эрменегильда, молодая жена дона Армандо Алькантары, бежала от мужа со священником! Гавана была потрясена.
— Со священником и с мамой…
Штерн услышал мой шепот и согласно кивнул.
— Ну да, она не мыслила расставания ни с мамой, ни с песиком Людо, которого очень любила.
Успех побега обуславливался чистой случайностью: англичане вторглись на Кубу как раз тогда, когда бежала Эрменегильда, иначе бы беглецов не миновала кара сурового дона Армандо, имевшего связи и влияние на острове и вне его.
До Байамо добралась с грехом пополам, — можно только представить, чего стоило бежать со всеми платьями, которые взяла с собой девушка, и с песиком, выдававшим их своим лаем, — а оттуда на рыбачьей лодке добрались до Эспаньолы.
— Через три года Эрменегильда умерла. Отец Фогден положил ее под бугенвиллеей. — Штерн нацедил остатки сангрии в чашку.
— Теперь они живут без нее, он, мамасита и Людо, так выходит?
— Верно, именно так.
Натуралист закрыл усталые после долгого питья глаза.
— Эрменегильда не оставила бы мамаситу на Кубе, а мамасита, ясное дело, не оставила бы дочь.
Вырисовывавшийся на фоне закатного солнца профиль Штерна вздернул нос — тот опрокинул в себя последний глоток.
— Он ни с кем не общается: местные боятся холма, думают, что Эрменегильда стала призраком, искупляя грех сожительства со священником-нечестивцем.
В патио наконец стало тихо: надвигавшаяся ночь заставила умолкнуть куропаток, крики которых были слышны на протяжении всего нашего разговора. Отдавая тепло, накопленное за день, фазенда де ла Фуэнте стала наливаться прохладцей.
— Вы-то с ним общаетесь, не боитесь ни призраков, ни духов.
Он улыбнулся в ответ.
Пустая чашка издавала сладкий апельсиновый запах, похожий на тот, которым пахнут свадебные букеты.
Лоренц Штерн тронул меня не совсем верной рукой.
— Миссис Фрэзер, давайте отужинаем вместе?
После завтрака натуралист собирался в Сент-Луис, и я решила кое-что уточнить на прощание у отца Фогдена. Вряд ли корабль, виденный им, был «Дельфином», но следовало проверить все варианты.
— А что это был за корабль? — спросила я, попивая молоко.
У меня были сомнения, что отец слышит меня: он стучал по макушке Коко, отбивая одному ему известный ритм.
— Что?
Штерну пришлось пихнуть его, чтобы получить ответ на вопрос, который я терпеливо повторила.
— А! Да…
Он сощурил голубые глаза и с достоинством проговорил:
— Корабль был деревянный.
Штерн из вежливости прикинулся, что внимательно разглядывает содержимое тарелки, а на самом деле он давился от смеха.
— Как выглядели матросы, съе… убившие Арабеллу? Вы их видели?
Отец Фогден недоуменно воззрился на меня.
— Ну а как же? Конечно, видел, иначе бы не знал, что это совершили матросы.
Он проявлял способность мыслить логически — хороший знак.
— Точно. А что на них было надето?
Губы его уже округлились в «о», но я поспешила задать наводящий вопрос, чтобы священник мыслил в нужном направлении:
— Кроме мундиров, что еще на них было?
Я интересовалась неспроста: на «Дельфине» всегда ходили в мундирах, если выполняли официальные обязанности, а обычно носили грубые рабочие робы, впрочем, тоже походившие на мундиры из-за одинакового цвета и покроя.
Отец Фогден отставил чашку с молоком, утер усики, образовавшиеся после питья напитка, и насупился, вспоминая.
— Не было мундиров. По крайней мере не могу вспомнить каких-нибудь отличительных признаков, разве что крюк вместо руки у вожака.
Его длинные пальцы согнулись наподобие крюка.
Выронив чашку, я пролила молоко на стол. Напуганный Штерн что-то выкрикнул, а священник глядел, как молоко стекает ему на колени с поверхности стола (чашка была налита доверху).
— Зачем же так? — укорил он меня.
— Простите… Я не хотела.
Осколки не давались в мои дрожавшие руки, и я едва-едва заставила себя задать насущный вопрос:
— А… где сейчас этот корабль? Он уплыл?
