— А Арабелла… тоже овца? — с опаской спросила я.
Здесь пахло еще хуже, и я не стремилась узнать чем.
— Ну конечно, одна из моих овечек.
Он посмотрел глазами, казавшимися ярко-голубыми в темноте, и разгневался.
— Нежное, доверчивое создание… Ее убили самым подлым образом! Как, я спрашиваю вас, как можно убивать живых тварей, чтобы насытить собственную презренную плоть?
— О, это очень плохо, так нельзя делать, — отозвалась я, не вполне сытая одними лишь овощами. Отец Фогден был убежденным вегетарианцем, и я не смогла проговорить слова соболезнования вполне искренне. — А кто же это сделал?
— Язычники, бессердечные язычники! Матросы. Словно святого мученика Лаврентия, зажарили на рашпере, — полыхали гневом его глаза.
— О-о-ох…
Он так красочно описывал убиение невинной овечки, что я невольно прониклась настоящим сочувствием.
Его рыжая бородка, которая поначалу тряслась от гнева, теперь поникла от скорби.
— Все в руце Божией, и я, грешный Его раб, не должен роптать. Отец наш Небесный знавал Арабеллу, поскольку она весила фунтов с девяносто, на свежей-то травке, а коль уж Он видит каждого жучка и воробья, значит, то была Его воля.
Я послушно завздыхала, разделяя скорбь.
Матросы? Какие же это матросы могут быть на Эспаньоле, интересно знать?
— А… когда же матросы убили бедняжку?
Это не могли быть люди с «Дельфина»: не такая я важная персона, чтобы меня искали голодные матросы, к тому же свою миссию на их корабле, для которой меня и призвали, я уже выполнила. И все равно волнение дало себя знать, так что я вытерла ладони о юбку.
— Утром. Это произошло сегодня. — Отец Фогден поставил на место череп, который он ласкал, вспоминая Арабеллу. — Но бедняжке повезло хоть в чем-то: ребята справились намного быстрее, а обычно это длится неделю. Да что там, сами посмотрите…
Он открыл закрытый было шкаф и указал на ком, накрытый сырой мешковиной. Так вот откуда шел запах! Жучки, напуганные светом, исчезли внутри черепа.
— Отец Фогден, да это же представители рода кожеедов! И так много! Впрочем, их всегда много в подобных случаях.
Штерн уже положил слепую пещерную рыбу в банку со спиртом и теперь смотрел на жуков.
Там были не только сами жуки — коричневые особи, но и их белые личинки, полировавшие череп Арабеллы, который в результате должен был побелеть. Они справились довольно быстро, как заметил опытный в этих делах священник. Я вспомнила, что ела маниоку, такую же белую, как и…
— Это кожееды? Должно быть. А название как к ним подходит, скажите? Славные обжоры.
Отец Фогден ухватился за шкаф, не в силах держаться на ногах, а потом заметил, что на него смотрит мамасита, держащая ведра в обеих руках.
— О, миссис Фрэзер, простите сердечно! Вы ведь хотели переодеться, прошу покорно…
Бросив быстрый взгляд на то, что осталось от моей одежды, я поняла, почему даже пьяный и обкуренный чокнутый священник сказал мне об этом. Не только платье, но и нижняя рубашка порвались до неприличия, а вся одежда была в грязно-соленых разводах, к тому же я была босой. Отец Фогден и Лоренц Штерн не требовали от меня бальных платьев и бриллиантовых серег, но и их общество требовало сколько-нибудь приличной одежды.
Священник позвал мамаситу, похожую на могильное видение, хоть у нее и были глаза, в отличие от пещерной рыбы.
— Мамасита, что можно дать этой бедной леди? У нас имеется подходящая одежда? Или одно из платьев… — бормотал овечий отец по-испански.
Женщина оскалилась, показав, что у нее есть еще и зубы.
— На эдакую корову ничего не налезет, — прозвучал злой испанский. — Можешь отдать ей свою рясу, если так неймется.
Она едва не плюнула при виде моих спутанных волос и чумазого лица.
— Идем. Умываться, — буркнула она мне по-английски.
Когда я закрыла за ней двери патио, то почувствовала огромное облегчение: во-первых, мамасита убралась, во-вторых, можно наконец заняться туалетом и без посторонних глаз.
Сутана отца Фогдена выглядела на мне немного странно, но это было намного лучше, нежели ходить в рванье, пусть и своем. Гребешка у меня не было, зато я смогла кое-как ополоснуть волосы из кувшина — уже хорошо. Совершая туалет, я все время думала об отце Фогдене. Отчего он такой странный? Что это — старческое слабоумие? Или это просто логическое завершение его любви к сангрии и конопле? Как бы то ни было, он и его служанка-мамасита были полными противоположностями друг друга: он бодрый и солнечный, а она хмурая и мрачная. Мамасита меня пугала, и мне не улыбалась перспектива оставаться с ней в доме без чьей-либо поддержки: натуралист пошел выкупаться в море, а от пьяного священника (а сангрия еще была, и он мог добавить) толку было немного и вряд ли стоило рассчитывать на помощь, когда бы этот василиск решил поиздеваться надо мной.
