— Мар-са-ли. Ага. Да. Хорошо. Марсали. Марсали, хочешь ли ты взять этого мужчину без руки (надеюсь, все остальное у него на месте, иначе…) в мужья, чтобы любить и почитать его с этого дня и впредь…
Овца, одна из его овец, увязавшаяся за ним и сюда, вышла и встала посреди шестов с факелами. Это опять сбило священника.
— Да.
Он поморгал, соображая, почему находится на берегу моря и кто эти люди, чего-то требующие от него, рыгнул, но догадался обратиться к жениху:
— У вас тоже есть имя, правда? И прочее?
— Есть. Я — Фергюс, — кратко ответил француз.
Тень залегла между бровей Фогдена.
— Фергюс? Фергюс, Фергюс… Ну хорошо, положим, что это так. Вы — Фергюс. А еще? Это хорошо, но этого мало. Фамилия у вас есть? У всех людей она есть. Я о фамилии.
— Фергюс!
У него не было других имен: двадцать лет назад Джейми назвал его Фергюсом, и это имя парень повез с собой из Парижа. На родине его называли Клоделем, но то было давно, и имя «Фергюс» прижилось. Вообще имена в борделях — вещь необязательная, потому что людей там называют вымышленными именами. Для свадьбы это действительно было мало: Марсали должна была перейти на родовую фамилию мужа.
— Фрэзер. Он Фрэзер.
Джейми кивнул обернувшимся молодоженам и особо улыбнулся Фергюсу.
— Фергюс Клодель Фрэзер, — выговорил он полное имя и поднял брови, предлагая его Фергюсу.
Тот был ошеломлен. У него даже отвисла челюсть, настолько он был поражен. С вытаращенными глазами, он медленно кивнул, принимая предложение, покраснел и повторил вслед за Джейми:
— Фергюс Клодель Фрэзер. Вот мое имя.
Полумесяц висел над пальмами на берегу, должный скоро стать луной, черный шар которой уже содержался в нем. Отец Фогден мечтательно разглядывал небесное светило, а потом перевел глаза на Фергюса.
— Отлично. Просто замечательно.
Мейтленд догадался, что священник снова углубился в свои мысли, и пихнул его под ребра.
— А, да!.. Свадьба. Муж и жена. Провозглашаю вас… Ой нет, постойте, жених не сказал, что хочет ее. И колечко тоже надо бы. У нее же две руки.
— Я согласен взять в жены эту девушку.
Все это время рука Марсали покоилась в руке Фергюса, но сейчас француз выпустил ее и достал из кармана золотое колечко. Я, поразмыслив, пришла к выводу, что он приобрел его еще в Шотландии, но берег до времени, не желая нарушать волю Джейми и не получив благословения в первую очередь от милорда.
За процедурой надевания кольца на палец невесты с замиранием сердца наблюдал весь берег. Светлые локоны Марсали и темные кудри Фергюса склонились над ободком, знаменуя единение и начало новой, не менее счастливой, чем прежняя, жизни.
Пятнадцатилетняя взбалмошная девчушка дожала всех — и Джейми, отступившего перед ее упорством, и мать, вынужденную признать ее выбор, и официальные органы вкупе со священником. Позади, на расстоянии трех тысяч миль, остались мать и дом, но позади остались и страхи, сомнения и лишения, причем страхи как чужие, так собственные. «Я хочу его», — назло всем заявила Марсали и добилась своего.
Глаза ее сияли, как сияли и глаза Фергюса. Мне хотелось плакать, глядя на них.
«Я хочу его».
Выходя за Джейми, я не говорила этих слов. Тогда я его не хотела. А после трижды повторила, что хочу своего мужа, Джейми Фрэзера, на Крэг-на-Дуне и в Лаллиброхе.
«Я хочу его».
И я хотела быть счастливой со своим мужем, и, чего греха таить: я была счастлива с ним и желала только одного — чтобы это длилось как можно дольше.
Джейми послал мне взгляд темно-голубых ласкающих глаз, похожих на теплое и многообещающее рассветное море.
— Что у тебя на уме, mo chridhe? — послышался его низкий ласковый голос, и я почувствовала объятие.
Слезы уже были на моих ресницах, и я не смогла скрыть их.
— Что трижды сказанное есть правда.
Мы поцеловались, слыша, как ликуют матросы.
Помет летучих мышей, иначе называемый гуано, является зеленовато-черной массой, вязкой и склизкой, а если его высушить, он превращается в светло-коричневый порошок. В любом случае он издает едкий запах, похожий одновременно на запах мускуса, нашатыря и гнили, от которого слезятся глаза.
— Сколько этой божьей милости нужно взять? — глухо поинтересовалась я.
— Ровно десять тонн, — ответствовал Джейми. Его голос тоже звучал глухо из-за куска ткани, которым он, как и я, замотал лицо.
