Пират недолго провалялся внизу: он немедленно вскочил и погнался за мной с явным намерением отомстить, благо теперь он имел два повода для этого, первым из которых была Марсали, а вторым — ловко отрубленный палец, результат моего орудования предназначенным для хирургических целей ножом. Он хотел было вцепиться мне в подол, но мне опять удалось вырваться, на что он отреагировал потоком бранных слов на языке, который я все-таки определила как португальский.
Сейчас спасением для меня была палуба, потому что там были люди и больше места для маневров, однако же и она — она в первую голову — представляла собой арену битвы: здесь клубились пороховые дымы, лязгала сталь, люди наступали друг на друга и снова расходились, а на доски падали поверженные, потерпевшие поражение в схватке. Непрестанно слышны были звуки выстрелов. В таких условиях я не могла рассчитывать на чью-либо помощь и, слыша, как мой преследователь дышит у меня за спиной, выбираясь из люка, вскочила на поперечину. Море пенилось и бурлило, я ползла по снастям наверх, подальше от кипевшей на борту «Артемиды» битвы.
Можно было повременить и подыскать местечко получше, но времени у меня не было, и, только поднимаясь по вантам, я поняла, что ошиблась в выборе убежища. Жирный португалец лазал по снастям куда лучше меня, потому что был моряком, к тому же пиратом, к тому же мужчиной, не стесненным длинным платьем. Ему привычно было взбираться наверх по реям, а мне вовсе нет. Я стала заложницей своего опрометчивого решения убежать наверх. Это было, возможно, хорошее решение в других условиях, но не сейчас, когда некому было снять меня и некому было убить пирата. Нож остался далеко внизу, да и что бы я им делала, держась одной рукой на веревку? Оставалось лезть все выше, а там…
Что будет там, я не знала и не особо хотела знать, зато прекрасно видела, что тросы дрожат под тяжестью моего тела и тела пиратского, а его вес оттягивает веревки назад, тем самым приближая меня к нему. Ловкий, как обезьяна, он с легкостью преодолевал расстояние, отделявшее его от меня, и с превеликой радостью плюнул в меня, когда приблизился. Так, плюясь и ругаясь, он подбирался все ближе, движимый отчаянным желанием убить меня, и, наконец, повиснув на одной руке, принялся размахивать абордажной саблей, надеясь сбросить меня вниз.
Я должна была погибнуть либо от сабли, либо от падения, либо от того и другого. Кричать не было смысла, да я бы и не смогла — настолько страшно мне сделалось, — оставалось ждать конца. Я послушно зажмурилась, понимая, что обессилела и не смогу бороться дальше.
Послышался вскрик, затем глухой стук, и свист сабли прекратился. Пахнуло рыбой. Открыв глаза, я увидела, что пирата нет на реях — он лежал на палубе. Зато рядом появился любимец китайца, Пинг Ан. Он немного раскрыл крылья, потому что не мог иначе удержаться на болтающихся веревках, и взъерошил перья; хохолок его смешно торчал.
— Гва! — сообщил пеликан, мигая желтым глазом и щелкая клювом.
Птицы любят, когда все спокойно и тихо, а здесь шумят и безобразничают. Необходимо было навести порядок, если глупые люди не понимают, что нужно вести себя как подобает. И пеликану, по счастью, удалось навести порядок, если не на корабле, так по крайней мере на реях. «Лучше рыба и дружба с китайцем, чем португальские пираты», — рассудил Пинг Ан. И рассудил совершенно справедливо.
Я чувствовала головокружение, перед глазами мельтешили точки — нужно было привести в порядок себя, коль уж на реях все спокойно. Повиснув на реях, я ощущала шероховатость веревок и заставляла свое сознание не выпускать это из внимания: если бы я отпустила веревки, я бы шмякнулась вниз, превратившись в кровавую груду мяса и костей.
Внизу, кстати, тоже поутихли. Не рискнув смотреть с такой высоты вниз, я предположила, что все кончилось и что посрамленные пираты обратились в бегство, так, по крайней мере, хотелось верить. Звуки подтверждали мою догадку: паруса хлопнули, ловя ветер («Значит, есть кому их поставить», — отметила я), ванты со звоном натянулись под моими руками, наконец, с высоты своего положения я увидела, как чужой корабль, опутанный снастями и реями так же, как и «Артемида», удалялся в море. После такого основательного знакомства с элементами оснастки мне показалось, что я до конца своих дней смогу безошибочно определить, где какая мачта находится, какие паруса она несет и какие реи ей помогают в этом.
Подумав, что болтаться наверху пристало разве Пинг Ану, но никак не мне, я не стала более находиться в его владениях и начала спускаться, но очень медленно, чтобы не упасть от головокружения и страха. На палубе горели фонари и лежали тела убитых, а тело вполне живого Джейми, чью рыжую шевелюру я высматривала среди убитых, боясь увидеть ее там, восседало на бочке возле штурвала со стаканом виски в руке. Китаец, как водится, был рядом и наливал живительный напиток Уилли Маклауду, тяжело опиравшемуся на мачту.
Меня начало знобить.
«Нервы, — подумалось мне. — Шок, конечно же. А виски и правда отличное успокоительное, нужно запомнить».
