Трюм встретил нас запахом гуано и духотой. Света там, конечно, не было, и мы пробирались на ощупь, идя на запах, то есть туда, где пахло хуже всего — это и было самое укромное местечко.
— Кто бы это мог быть? — Марсали думала сейчас о таинственных незнакомцах, вовсю дерущих глотки на нашей палубе. Тюки с гуано заполнили весь трюм, и эхо не было слышно. — Неужели пираты?
— Очень может быть.
По словам Лоренца, Карибское море является чуть ли не угодьями люггеров и многих других суден, на которых промышляют пираты. Кажется, «Артемида» издавала запах гуано по всему пути своего следования с той поры, как мы затарились этим грузом. Какую ценность мы могли представлять?
— Хронический насморк у ваших пиратов, а то и гайморит, — констатировала я.
Марсали вскинула светлые брови.
— Не обращай внимания, матушка Клэр раздает диагнозы. Давай помолчим немножко. Хоть нас здесь и не найдут, лучше проявить осторожность.
Прекрасно зная, насколько тяжело сидеть сложа руки и знать, что мужчины решают в это время судьбы государств и свои личные судьбы в том числе, я все же предложила девушке заняться именно этим, поскольку мы не могли противостоять пиратам, имея скальпели, ножик для писем и нож для ампутаций.
Шум схватки был почти не слышен здесь, но какие-то звуки, самые громкие крики и удары, сюда все же долетали.
Услышав их, Марсали взмолилась:
— Пресвятая Дева, спаси и сохрани Фергюса!
Не было никаких сомнений в том, что Фергюс сражается рука об руку со своим милордом, с Джейми, но у нас не было никакой возможности помочь им. Оставалось надеяться, что Дева Мария услышит наши молитвы — а я молилась тоже, только про себя — и спасет наших возлюбленных. Было темно, и девушка не могла видеть, как я осеняю себя крестным знамением, касаясь того места на лбу, где Джейми оставил свой последний поцелуй. Неужели этому поцелую сулилось быть последним в его жизни?
Грохот, отличавшийся от предыдущих шумов, заставил и «Артемиду», и нас вздрогнуть.
— Это взрыв, они хотят взорвать нас! — в ужасе вскочила девушка. — Матушка Клэр, бежим отсюда! Корабль идет на дно! Скорее!
— Глупая, сиди смирно! Наши стреляют, это канонада! — скомандовала я.
Но было поздно: Марсали в панике бежала из трюма, натыкаясь в темноте на груды гуано и ругаясь при этом.
— Марсали! Девочка! Вернись немедленно!
Нужно было выбираться. Понять, где сейчас Марсали, было невозможно: гуано осыпался и искажал все звуки. На палубе действительно была канонада: там непрерывно грохотали пушки, что подняло в спертый воздух трюма новую волну пыли. Кашляя и утирая глаза, я остановилась.
Виднелось отверстие в краю отсека, ближайшего к трапу. Следовательно, выход там.
— Марсали! Ты здесь?
В ответ раздался визг. Так могла визжать только молодая девушка, а второй женщиной на корабле была я. Я поспешила к подножию трапа, и моим глазам предстала такая картина: Марсали билась в руках какого-то здоровяка, привлеченного ее молодостью и красотой. Он был без сорочки, предоставляя окружающим созерцать татуировки на жирном торсе. Монеты и побрякушки на его шее почти не издавали звона, хотя Марсали отчаянно вырывалась — с такой силой он удерживал девушку.
Он забавлялся ее попытками обрести свободу, пока не увидел меня, а тогда осклабился и выдал несколько слов на смеси испанского и какого-то другого языка. Зубов у него было мало, а мозгов, видимо, еще меньше, но глаза под заросшей шевелюрой стали маслеными. «Надо же, сколько у них девок на корабле!» — такие мысли вертелись в его голове, как полагала я.
— Отпускай! — велела я. — Basta, cabrón![37] — Других испанских слов, применимых к ситуации, я не знала.
Он, казалось, обрадовался еще больше, заулыбался еще шире и собрался было схватить меня. По крайней мере, он выпустил Марсали, а это уже было хоть что-то.
В него полетел скальпель, метко брошенный мной, но тотчас же отскочивший от его дубовой башки.
Пока он размышлял, что ему делать, Марсали юркнула у него под рукой и побежала по направлению к трапу.
Перед детинушкой встала проблема выбора, но он решил ее довольно быстро, отдав предпочтение молоденькой девочке, и, когда Марсали добежала до верха и сунулась в люк, увалень на удивление быстро прыгнул вслед за ней и вцепился в ее ногу. Девушка завизжала.
Ругаясь и проклиная женскую долю, я последовала за ними и, замахнувшись ампутационным ножом, нанесла самый сокрушительный удар, на какой только была способна. Теперь визжал пират, а я краем глаза увидела, что мимо меня пролетела какая-то часть человеческого тела.
Что же я могла ему отрубить? Это оказался палец на ноге, лежавший теперь на палубе и являвший миру мозоли и грязный ноготь. «Ну хоть от чего-то я его избавила, интересный способ проявить милосердие», — думала я, отступая от пирата, прыгнувшего на настил трюма. Он схватил меня за рукав и потянул к себе, но я дернулась, и ткань порвалась, а я тем временем пырнула ножом его в морду.
Кровь хлынула, ослепляя его, и пират упал на доски. Пользуясь возможностью, я бросила нож, вскочила на трап и полезла выше.
